Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1675
529/260
 
 

   
 
 
 
Евгений Кропот

Чашка чаю

В ней все дело было, в чашке чаю. Наверное… Будто всегда ему мечталось сидеть, так аккуратненько по буковкам постукивать, а тут она входит с чашкой чаю и лимончик на блюдечке тоненько-тоненько. Тихохонько входит, чтоб не мешать, и под левую, значит, руку ставит непременно расписную китайского фарфора чашку и лимончик этот тоненько-тоненько. Посмотрит на него ласково, улыбнется… И он. Потом отопьет немного крепкого, душистого, лимончиком его – раз, и в голове просветлело, побежали буковки в слова укладываться, а слова – в странички, от которых людям удовольствие. И ему.
Кто, кто входит? – Жена его входит. Такая вот мечта у человека была, совсем негромкая и с виду вполне, а никак. Никак и все. Чтоб жил он анахоретом – да ни в жизнь! На строчки его рифмованные, как на манок, слетались девушки некоторые и обещали строчки эти всю жизнь внимательно. Но он каждую в образ вставит как с чашкой чаю и лимончик чтоб тоненько-тоненько и никак! Никак и все. Годы уносились, с ними девушки, строчки все хуже и реже, а чай по-прежнему сам и лимон. Обидно: у других вон какие мечты и ничего. А у него чашка чаю всего и никак. Пусть с лимоном. Стал думать: не судьба, мол, как вдруг…
Вдруг однажды в автобусе девушка рядом. Ничего себе. Болтал, ясно, строчки даже какие-то срифмовал забавные на память. Ну, было-было и забылось, так забылось, что в кафе ее не узнал. В том самом кафе, куда вошел, а там девушка стоит с чашкой и тарелкой в руках, осматривается, место себе ищет. Та самая девушка, из мечты. Он назад выскочил, дождался и аккуратно до самого дома, до общежития то есть, там и ФИО установил для надежности. Операцию обольщения разрабатывал тщательней, чем Чудское сражение, и провел безупречно, без сбоев. Через месяц любимая поселилась с ним в доме и в первый же вечер сказала просто, что суженого своего, на всю жизнь который и дальше, увидала во сне, а потом в автобусе рядом, и это был он. То есть знать не могла никак, а знала.
Закипятился в ответ, забулькал, что это он нашел, он выбрал, потому она есть девушка его мечты, а какой, ни за что не признается. Не спорила, не спрашивала, не выясняла, но на третий день, когда он устроился стучать по буковкам, дверь тихонько отворилась, и вошла она с маленьким подносом, на нем расписная китайская чашка и блюдечко с лимоном, который тоненько-тоненько, и все это ему аккуратно на стол, как раз по леву руку. И улыбнулась ему, и он – ей. Знать никак не могла, а знала.
Парадиз свой встретил удивлением и недоверием. Но это был именно он. Чтоб не спугнуть, в тот вечер сделал предложение и все. «Все», значит, больше от него ничего, остальное она: скромно, строго и с безупречным вкусом. Все шелестели об этом. Также скромно, строго и с безупречным вкусом скоро стало в их доме – это был его стиль, и она его знала. Не должна знать, а знала.
Он мог не вмешиваться. Ни во что. Он и не вмешивался: работал себе, стучал по буковкам – и то и другое удачно. Очень. С деньгами наладилось вовсе: то ли платили больше, то ли она с ними как, но факт. Только в стихах она никак, совсем никак. Да что стихи эти, когда жизнь. Именно жизнь, а жизнь она умела…
Как-то вошла в дом веселая, с сияющими глазами, в новом необыкновенно к лицу ей платье и сразу с порога:
– Поздравь меня, любимый, я вышла замуж! Вот мой муж, – и она ввела в дверь кого-то. – Посмотри, правда, красавчик!
Он замотал-закивал головой, больше не мог никак. Силился спросить про себя, про них обоих – не получалось.
– Ты только не волнуйся, я все сама. Ты мне муж, но ты умный, а он – красивый. Посмотри, посмотри, какой он красивый! Теперь у меня два паспорта и в каждом по мужу. И в доме. Нет, ты только посмотри, какой красавчик!
Она стала вертеть кого-то.
– Вон! – он, наконец, обрел голос. – Вон из моего дома! Оба! – и сумел указать на дверь… гордо почти.
Но любимая никак, только о нем озаботилась.
– Нельзя тебе так кричать? Это вредно и потом неприлично. Дом этот мой, ты мне его подарил, помнишь? Мы с тобою здесь живем и будем жить. Тебе удобно будет, любимый, как всегда. Я все устрою.
Она все устроила. Он засыпал вечером, и ее голова была рядом на подушке. Он просыпался утром, и ее голова была рядом на подушке. И в каждый день, когда он садился стучать по буковкам, ее неслышными шагами в комнату входил чай в китайской чашке и лимончик тоненько-тоненько. И была ее улыбка ему. И его – ей…
С «красавчиком» он свыкся и обнаружил очевидный позитив в его присутствии: вдруг нашлось с кем в шахматы, бутылочку споловинить, за футбол всласть, за политику, а главное, за стихи свои и чужие: тот сам не рифмовал, но вкус в поэзии имел отменный.
Жизнь неспешно вошла в колею, и ощущение неудобства все реже посещало его – нет, правда, жизнь она умела…
Однажды вошла в дом снова в том самом необыкновенном платье и деловито ввела за собой нечто.
Он понял сразу и внимательно осмотрел «нечто», и это «нечто» совсем ему не понравилось.
– Да, да, любимый – это мой муж. Ты прав, он неказист и умом не светел, но душой хорош. Красив и добр очень.
Он еще раз осмотрел «нечто» и опять красоты не обнаружил.
– А как… – но не успел.
– Так. Мы здесь с тобой живем и будем жить. И тебе удобно будет, любимый, я все устрою.
И она, разумеется, все устроила. Он засыпал по вечерам, и ее голова была рядом. Он просыпался по утрам, и ее голова была рядом. И в каждый день-вечер, когда садился он стучать по буковкам, по леву руку появлялся чай в расписной чашке и лимончик тоненько-тоненько. И была ее улыбка ему. И его – ей.
Только к «нечто» этому не привыкалось. И «красавчику» никак. Не было от него позитива: ни в шахматах, ни в футболе, ни в политике – нигде! В стихах и вовсе страх беспросветный! После третьей рюмки блатная лирика валилась из него вместе со слезьми и все кругом пакостила. К делу не приученный денег в дом не носил, но их с «красавчиком» судил за «нечистоплотность». И вообще судил всех, всегда и за все. Слова «Долг», «Добро», «Справедливость», «Сострадание» так почасту звенели теперь в доме, что хотелось немножечко зла. Зла с маленькой буквы, но нестерпимо. И «красавчику», только тот уступал право первого шага. Они бы вместе его как-нибудь «так», но она никак. Берегла. Будущее счастье берегла. Твердила теперь: «Внимать и учиться! Учиться, учиться добру и красоте души, и счастье наше станет совершенно!». Оно таким станет – она все-все устроила.
И быть бы ему, счастью, да он все испортил, однажды под утро задушив ее пояском от халата. Ее, ее – свою любимую. «Нечто» пропало сразу, еще до приезда милиции. Будто и не было. «Красавчик» остался и носил передачи, сперва в СИЗО, потом в психушку, куда пристроила его судья – женщина очень достойная и разумная, почти как его любимая. А там, в больничке, тоже женщина больших достоинств и разума полечила и выпустила его, совершенно безопасного, под подписку об отказе от супружества навсегда.
«Красавчика» дома не было, но осталось теплое письмо – его часто перечитывал потом вечерами. И была на столе записка. От нее, от любимой. Совсем коротенькая:
«Я ошиблась!
Спасибо тебе, любимый!
До встречи».
Как странно об ошибке слышать. От нее. Такого не могло никогда, но вот. А встречи он совсем не против, но как-нибудь так, само собой. Или пусть она.
Дни потекли, но не время – здесь, по ту сторону парадиза, время тоже стояло. Только не было по ночам ее головы на подушке, и чай теперь с медом пил из стакана. Стучал по буковкам даже чаще: по душевной инвалидности на работу не брали.
Как-то ночью она пришла сама. Во сне. Как обычно, c подносом, расписной китайской чашкой и лимоном тоненько-тоненько. И лицо ее было полно любовью к нему и заботой. Да и как иначе – это она, она, его любимая! Пришла сказать, что все устроила удобно тут, наконец, потому пора ему…
Ему к ней собираться, а он сел на диету, занялся физкультурой, средства стал принимать для продления жизни. Недолго, однако, так, потому понял, если и как прародитель наш сумеет – все одно умирать к ней. А там уготованное совершенство без выхода. Потому некуда. Ему категорически хотелось умереть в другое место. Зарылся в книги гностиков, магов, алхимиков и даже индусов. Последние советовали остаться совсем здесь, прицепившись к какому-то колесу. Но не сказано, где к нему прицепляются: по эту или по ту сторону жизни. Если по ту, то поздно. У нее, у любимой его там, во сне, такое лицо безошибочное.
Настоятельно требовался иной выход. Но не находился, а время возникло вновь и стало поторапливаться вдруг – будто быстрая-быстрая вода  такая с темными водоворотами. И пришел страх, до того неведомый. По вечерам теперь из дому ни шагу – только днем, чтоб меж людьми. Он и через улицу на светофор один ни-ни: там, меж машин таилась смерть, она подловит колесами своими по нему и исчезнет. Все! Потому лишь в толпе спрятавшись, и когда на той стороне уже, то непременно выдохнет, обернется и язык машинам – мол, как я вас! Не взяли!
Тут ее снова увидал в том самом специальном платье и не с чашкой-лимончиком тоненько-тоненько, а с бокалом: она из комнаты, будто, выбежала, откуда музыка, смех, и сама хохочет – не исхохочется никак, а ему рукой машет, будто зовет.
Кто-то там без него нашелся, вдруг вместо, а он здесь и ничего не знает. Страх исчез, и снова в книги про «ту сторону». Узнал: чтоб к ней наверняка, не промахнуться, надо, чтоб и его кто-то, как он ее.
По ночам выбирался на крышу погулять. Не просто, а по самому по краешку, и глаза плотно. Что ей стоило? Чуть подтолкнуть, покачнуть или ветерком даже. Проволочка какая под ногами или камушек и вот он – желанный исход. Но нет, напротив, и ветерочек совсем ни-ни, и внутри временами будто команда ее голосочком: «Стоп!» Он «стоп» и пошарит, пошарит руками, а там камушек, выбоинка, а-то и проволочка какая.
– Вон оно как… Не хочет, значит… Значит, все-таки «вместо». Он этого так не оставит. Твердила, мол, суженый он и после, а сама без него в совершенстве устроилась навсегда. Женщина – одно слово. Нет, придет он туда, придет и все выскажет. Все!
По крышам бросил бесполезное, стал богато одеваться и уходить ночами к приключениям. Находились всякие, часто бывал на волосок от гибели, но волосок держал. Держал и все тут! Время опять встало. Его время. Другие, которые совсем не рвались, то там, то тут уходили. Так и ушли все сверстники, все, а он искал и искал исход свой. Любимая забегала временами в сновиденья: в разных платьях, но непременно молодая, веселая, задорная, и ему, мол, чего застрял, я тут давным все устроила… И видел он, как хорошо ей там слишком без него, когда ему тут без нее совсем никак: лишь поиски да ожидание конца, поиски и ожидание – не жизнь!
Но раз как-то сон новенький совсем. Будто сидит она за столом с «красавчиком» и этим «нечто» и что-то там обсуждают. Комната никакая очень: стены шаровой краской и лампочка желтенькая одна под абажуром. И стол никакой под скатеркой и стулья. В общем – мрак и ужас! О чем говорят, не слышно, но ясно – о нем. Силится узнать, что, но никак…
Проснулся и сразу все понял. Все!
– Смех этот и бокалы – они хитрости обманные, чтоб его туда, в ихний мрак и ужас. Мрак и ужас навсегда! Когда он тут как приличный человек обретается. Не-е-е! Не дурак какой, чтоб сам лезть. Не проведешь! Ничего там у нее без него не выходит. И не выйдет, потому он туда не пойдет! Знает-знает теперь, как устроить – грамотный-начитанный. О-о-о! Запрется в доме и пускай смерть приходит обычная, а она его в другое место – раз! И им всем накося-выкуси! Пусть посидят в своей темноте подвальной… вечно!
Заперся-заколотился в доме – сидит… Только в сон упал однажды, а там ее объятья, сгорел в них, расплавился – ничего не осталось. И проснулся и пал на колени, и молил, головою в пол бил и опять молил, пусть возьмет его к себе, наконец, молил. Он не может больше так. И не так не может…
Утром вышел в город в самый пик: «Где? Его авто-освободитель где? Он сам вот тут, готовый. Пусть только сразу». Но никак: помяли немного, потоптали, по печени разве парочку, но и все. Снова домой, снова в пол головой, снова молить. И завтра снова искать его, и отыскать по ребрам на сей раз – не по печени. И снова домой… И завтра опять… Нельзя так долго, а вот.
Так в городе автоужас явился: у светофора в толпе схоронится тихонько, только красный сменится, он прыг – и под колеса. И был ими топтан не раз и бит не три – много. Исчезал временами, но нет-нет и снова он – автоужас! Аварийность – впятеро: авто очень нервными стали, а те, кто в них сидел, и вовсе в падучей заходились. Ужас! Авто меж собой сговорились и выбрали десяток охотников, чтоб навсегда его. Передавили, перетоптали людей несчитано, но все не он.
Он возвращался домой, считал синяки-шишки, мылся, жевал пироги-пышки, ложился. Ночью вскакивал вдруг, начинал в пол головой стучать – ее молить, а то и по дому скакать – язык кругом казать и кричать: «Что? Взяли? Хрен вам – не я! Меня вам никак. Да! Я вам не он! Меня не просто! Меня надо чтоб и все…» Много чего еще кричал временами, и теперь тоже, бывает, кричит или головою в пол стучит, молит. Вот.
А все в ней было дело, в чашке чаю той, наверное… Как осторожным надлежит с мечтами! В высшей степени осторожным – вдруг сбываются.


<<<Другие произведения автора
(7)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019