Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1231
529/260
 
 

   
 
 
 
Ольга Донец

Два предмета, завернутые в холст
Произведение опубликовано в 75 выпуске "Точка ZRения"

Сидели мы вечером с Максимом и в нарды играли. Максим, по своему обыкновению, курил, я, по своему обыкновению, выигрывала. Было тихо и спокойно: тихо горел и потрескивал камин, звучала спокойная музыка, мы с Максимом молчали - между нами протянулась прозрачная, но плотная нить любви и гармонии.

Тут - стук в дверь. И громогласный такой, скажу вам, стук.

Максим пошел открывать. Я чуть задержалась, слегка изумляясь, что визитер не воспользовался дверным звонком. Чего стучать, когда нажать на кнопку можно? Не в деревне живем...
Из прихожей послышались громкие голоса. Я вышла в холл.
Их было трое. Одна из них - наша старая приятельница, актриса и певица, Светка Котельникова. Пьяная. В хлам.
- Привет, - она повисла у меня на шее. - Вы еще не знаете, кого я к вам привела! Это наша история!

Прогибаясь под тяжестью Светки, я посмотрела на нашу историю. Она состояла из двух человек - полной женщины лет сорока двух, напоминающей Крупскую в юности, и высокого красавца со светлыми набриолиненными волосами. Красавец напоминал гомосексуалиста.

Максим пытался помочь еле державшейся на ногах даме снять пальто, молодой человек пытался раздеться сам, но не очень успешно, поскольку, по-видимому, пили они все втроем, вместе и долго.
- Наташа! - Светка каким-то незаметным движением отстранила меня и рухнула на пол. - Наташа, ты только посмотри на них! Что ты на это скажешь?

Что я могла сказать? Когда на пол по очереди попАдали и Крупская, и красавец, мы с Максимом молча переглянулись, словно по команде, перетащили всех троих в комнату, рассадили по креслам и диванам.
Я предложила чаю.
- Какой чай в такую ночь? - возмущенно проговорила Крупская. - Только водка!
- Что за ночь? - тихо поинтересовалась я у Светки.
Она поглядела на меня своими огромными глазами:
- Ну ты даешь... Это же наша история.
- Это я уже слышала.
- Слышала, да не поняла! - Светка вытянула вперед руку и указала на даму, которая бесцеремонно развалилась в кресле. Даже не развалилась, а расплылась по нему, напоминая старинный разноцветный коврик. - Это же Роза Рогова! Художница века! Как же ты не знаешь?
- Рогова? - отозвался Максим. - Я знаком с вашей живописью. Насколько я помню, вы предпочитаете обнаженную женскую натуру?
- Предпочитаю, - Рогова извлекла из рукава блузки веер, манерно раскрыла его и стала обмахиваться, прикрыв глаза.

Я промолчала. Почему-то в этот «особенный» вечер мне не очень хотелось говорить. Да и с творчеством Розы Роговой я знакома, к стыду своему, не была. Может, из-за того, что меня, в отличие от Максима, больше интересовала мужская натура.

Я перевела взгляд на блондина. Он сидел на поручне кресла, в котором все больше и больше расплывалась художница века, раскачивался и смотрел в неопределенном направлении. Он был, несомненно, очень молод. Моложе меня. Лет двадцать, не больше. Несовершеннолетний, в американском понятии, человек. А в нашем понятии? В нашем - без понятия. Тьфу ты, черт. Хотелось спать. И в голову лезли пустые мысли.

Светка перехватила мой взгляд, тоже посмотрела на юношу.
- А это - Евгений Онегин, - она многозначительно кивнула нам с Максимом и добавила. - В образе.
Молодой человек интуитивно поднялся с поручня и поклонился.
- Он тоже - наша история? - спросила я.
Рогова открыла глаза.
- Вы что же, голубушка, с творчеством Пушкина не знакомы?
- Ладно, отвянь от нее, Роза, - заступилась за меня Котельникова. - Она, думаю, читала не меньше нашего. Драматург она. Начинающий, но подающий успехи.
- И что же, издавались? - поинтересовалась художница.
- Ставилась. В Молодежном театре, - спокойно ответила я. – «Молчание Праги» - вы не слышали? В прошлом сезоне.
- В прошлом сезоне мы с Онегиным жили в Праге. А вот о Молодежном театре я даже и не слышала. Это что-то из нового? Абсурдизм какой-нибудь? Терпеть не могу. - она снова прикрыла глаза. - Онегин, иди за водкой.
- Не хочу, - вальяжно проговорил красавец. - Роза, я устал. Поехали к тебе, в тряпочки зароемся...
- Представляете, вчера, он прокусил мне палец! - Рогова потрепала Онегина по затылку. - Мальчишка.
- Это страсть, - оправдался тот и принялся целовать ее полные руки.

Меня начинали раздражать наши гости. И Рогова, с ее надменностью в степени наглости. И Онегин, подобострастный кузнечик на плече исторически важной особы. И даже Светка, которая их привела. Хотя, конечно, нет. Светку я любила. Талантливая, добрая. Пьющая только.
- Онегин! - стряхнула Рогова кузнечика со своих исторических пальцев. - Иди за водкой.
Видно было, что бедный пушкинский герой уже не может никуда идти. Он хотел встать. Вернее, чтобы его подняли, одели, увезли, там зарыли в тряпочки, и тогда он, видимо, был готов из благодарности прокусывать пальцы всем, кто об этом попросит.
- Не хочу... - простонал пьяный юноша.

Роза открыла глаза и мрачно зыркнула на него:
- Евгений!
Тут ситуацию разрядил Максим:
- Я, конечно, не Ленский, - сказал он. - Но компанию в походе за напитками составить могу.
Онегина как подменили, он соскочил с кресла, одним прыжком переместился к стулу, на котором сидел Максим, и, по-гусарски, коротко поклонившись, радостно отчеканил:
- Я готов.
- Понятное дело, - расхохоталась Крупская-Рогова. - Вы, милочек, с Онегиным осторожнее. Он - педик!

Меня передернуло. Я не ханжа, но не люблю грубых формулировок. Хотя, конечно, богемная эстетика безгранична. Особенно, в сфере художников. Об ориентации Онегина Рогова могла бы и не говорить. Кому это интересно? Мне, например, нисколько. Это вообще неинтересно. Это грустно и немного противно.

Я поглядела вслед уходящему за водкой красавцу. Вот, человек. Кто он? Красив и молод. Возможно, глуп, а, может, и умен. Скорее, хитер. Живет в образе. Откуда этот образ? Он молод и красив, поэтому его все любят. Все. И мужчины, и женщины, и даже Рогова, предпочитающая женскую натуру. Назвался Евгением Онегиным, и живет. Его кормят, поят, ему позволяют кусать руки и целовать ноги. А он даже не знает что такое - позволять. Он привык. Он ЗНАЕТ, что его все любят. Я ухмыльнулась в мыслях. Почему это все? С чего я взяла, что все? Мне, например, он не нравился. Значит, не все...
Вот Рогова. Она вообще может любить? Обломок истории. Скала, начиненная талантом, грубой эстетикой и тягой к странным отношениям. Зачем ей, начинающей увядать, даме, этот юнец? Она тщеславна, все, что она говорит и делает - пропитано тщеславием. И Онегин - маленький кусочек этого тщеславия. Молодой, свежий, страстный. А главное - закрывающий на все глаза. Ему все равно, кто его кормит и зарывает в тряпочки. (Привязалась я к этим тряпочкам.) И поэтому стареющая некрасивая женщина может расслабиться, не думать о внешности, возрасте, поведении, и заниматься только своим творчеством. Так. Я пришла к тому, что образ нашего гостя полезен для других и трагичен для него самого. А с чего я начинала?

Мои глубокомысленные размышления прервала Роза:
- Девочка, а вы отчего такая смуглая? Загорали?
- Ноябрь... - проговорила сквозь дремоту Светка, видимо таким абстрактным путем дала понять, что нынче не позагораешь как следует.
- У меня такая кожа. Пигментация.
- Да что вы говорите! - Рогова поднялась с кресла и поплыла по воздуху, напрямую в мою сторону. - Какая интересная фактура. А волосы светлые - свои?
- Парик, - зачем-то съязвила я.
- Да, я тоже не люблю косноязычия, - ничуть не смутилась художница. - Позвольте повторить вопрос - светлый цвет волос натуральный?
- Натуральный.
- Светусик! - воскликнула Рогова, разбудив заснувшую Котельникову. - Ты погляди, какая фактура!

Она вцепилась в мою руку и стала внимательно изучать.
- Рогова, отстань от девушки, - зевнула Светка.
- Да я не пристаю, - художница привела потными пальцами по моему предплечью. - Тут фактура.
- У тебя везде фактура, - махнула рукой Светка. - Отстань от нее.
Роза послушно встала и вернулась к себе в кресло.
- Муаровая кожа, - напоследок констатировала она.

В это время послышались голоса, и в комнату вошел Максим в сопровождении Онегина.
- О! Водка! - затряслась в экзальтации Рогова. - Онегин, у вас с молодым человеком все получилось?
Онегин грустно улыбнулся и отрицательно замотал головой.
- Ну, иди, мальчик мой, я тебя утешу! - засмеялась художница, и Онегин, словно песик, сел возле ее кресла, положил голову к ней на колени, а она стала трепать его за уши.

Всем стало весело, даже мне. Мы отметили встречу. Максим пытался развлекать гостей. Рассказывал какие-то истории, анекдоты. Рогова с Онегиным оказались благодарными слушателями, радостно и открыто реагировали на все шутки, попеременно делали нам комплементы, причем Онегин все больше - Максиму, а Рогова - мне.
Светка оказалась в стороне, поэтому отрешенно смотрела в таинство занавешенного окна и слушала музыку.

- Там у вас аквариум, в передней, - внезапно проговорил Онегин. - В нем рыбок нет. Почему?
Мы с Максимом переглянулись.
- Онегин у нас известный юннат! - весело сообщила художница.

Я поглядела на юношу. Он ждал ответа на свой вопрос, и я поняла, что его очень волнует в данную секунду отсутствие рыбок в нашем аквариуме. Может, это было связано с чем-то личным.
- Вы знаете, - сказала я, - мы еще не успели их завести.
- Я знаю, каких рыбок вам нужно завести, - серьезно сообщил Онегин.
- Пираний, - Максим краем глаза скользнул по Роговой.
- Что вы, что вы, - замахал руками Онегин. - Ни в коем случае! Только рыба-фонарик!

Он замолчал, а потом добавил, растягивая слова:
- Они такие глубоководные...
- Ой, Онегин, ой не могу! - рассмеялась Рогова. - Правда, он милый? Душка!
Она поцеловала своего питомца в лоб.

Мне опять стало противно, и я выпила водки.

Тут же я почему-то представила рыбок-фонариков. Они всплыли в моем сознании, выпуская из широких ртов большие воздушные пузыри, у каждого во лбу сияла маленькая новогодняя лампочка. А самая большая из них была с головой Онегина, и, махнув небольшим хвостиком, она невзначай нырнула в самую глубину. Я поморщилась. Онегин в глубине моего сознания никак не планировался.

Тут раздался громогласный призыв Роговой:
- Внимание!
Я прервала очередную свою мысленную цепочку и поглядела на художницу. Она стояла на подлокотнике кресла, поддерживаемая раскрасневшимся Онегиным, и, подняв руку вверх, неожиданно запела:
- Костюмчик новенький, колесики со скрипом
Я на тюремную квартиру променял!

Пела она безобразно, не попадая ни на единую ноту. Тут ее поддержала Светка, стараясь перекрикивать. Котельникову было слушать приятно. Даже пьяную. Даже в контексте подобной песни.
- Максим, - кокетливо проговорила Светка. - А ты чего это гитару не берешь?
Онегин отпустил Рогову, которая незамедлительно рухнула куда-то за пределы видимости, и переместился в сторону Максима:
- А вы играете на гитаре? - подобострастно восхитился он, наклонившись к моему возлюбленному так близко, что я похолодела от напряжения.

Затем я вспомнила про несчастную Розу и, отпустив ситуацию с Онегиным на самотек, пошла поднимать историческую леди. Заглянув за кресло, я обнаружила Рогову сидящей на полу и тихо поскуливающей. Она плакала!
- Вы ушиблись? - я протянула ей руку.
- Ах, - взмахнула наклеенными ресницами та. - Я не ушиблась. Я сломалась.

Она ухватилась за мои пальцы. Я напряглась, и поняла, что поднять ее килограммы не смогу. Чтобы не причинять страдалице лишнее беспокойство, я разжала пальцы и села на пол. Рядом с ней.
- Ты, деточка, не знаешь, - всхлипывала пьяная художница. - У меня дочь такая, как ты. Может, чуть младше. Да, наверняка, младше. Ах...
- Вам плохо? - зачем-то поинтересовалась я очевидным фактом.
- Нет, бля, хорошо, - она поглядела на меня мутными глазами.

И тут я увидела перед собой несчастного, обреченного, обесточенного человека. Я увидела сорокапятилетнюю женщину, у которой когда-то, может очень давно, была сломана судьба, было много потрясений, издевательств и унизительных ситуаций. Она поняла это.
- Да... - развела руками Рогова на мое бессловесное озарение. - Так вот... Налейте мне водки, господа.
Я принесла ей водки. Она выпила и велела всем уйти. Видимо, уже плохо соображала, что вижу ее только я.

Вернувшись в компанию и оставив Розу наедине с собой, я застала Максима играющего на гитаре, Онегина, сидящего у него в ногах и Светку, поющую что-то из Визбора.
Онегин протянул руку и провел ею по ноге Максима. Тот остановился и слегка отстранил юношу этой самой ногой:
- А вот это нельзя.
- Почему? - обиженно округлил глаза Онегин.
- Слышь, Онегин! - выкрикнула Светка. - Напился - будь человеком. Тут нормальные люди живут. Я тебя к нормальным людям привела. Иди, сядь на место.

Он как-то печально посмотрел на нее, но потом послушно поднялся и сел в кресло, с которого совсем недавно неудачно взлетела Рогова. Я удивленно поняла, что в данную минуту этот красивый «фонарик» и не вспоминает про свою покровительницу. Он был так ошарашен словом «нельзя», что, казалось, слышит его впервые. Или, быть может, давно не слышал.

- Вы, ребята, не обижайтесь. - Светка курила одну за одной. - Роза действительно потрясающий человек. Но у нее сложная жизнь. И была, и есть, и, наверное, будет. Знаете, я уважаю ее. Она ведь в тюрьме сидела. В юности. За антисоветчину. Да. Потом за границей долго жила, бедствовала... Я, знаете, какой тост сегодня за нее подняла?
Светка встала:
- Я сказала: «Роза, когда ты умрешь, я приду к тебе на могилу.» Мы все когда-нибудь умрем.
- Сволочь ты, Котельникова, - раздалось из-за кресла. - Люблю тебя...
- Роза, поехали, - простонал обиженный на всех Онегин.
- Подними меня, котик мой...

Он нырнул за кресло, долго возился, наконец, поставил Рогову на ноги.
В «полете» она потеряла ресницы с одного глаза и рассадила губу.
- У вас кровь, - сказала я. - Давайте, я продезинфицирую.
- Это не смертельно. Я сама продезинфицирую. Онегин, водки.
Странно. Я смотрела на нее и не узнавала. Еще мгновение назад эта женщина представала предо мной слабым, несчастным существом. Теперь же она снова была той же надменной, тщеславной и безумной Роговой, которой явилась с самого начала.
- За жизнь! - громко сказала она и выпила.
Вскоре они ушли.

Напоследок Светка выдала тираду о том, что на историю нельзя обижаться, с ней нельзя спорить, и, главное, ее невозможно судить. Потому что ее можно только изучать.

В ту ночь Максим, уставший от шумных гостей, очень быстро уснул, а я, не смотря на выпитое, долго ворочалась и думала о том, что, наверное, Котельникова как никогда права. История. Как она создается? При жизни. И остается после смерти, перетекая в новые жизни, где понятие «после смерти» еще абсолютно абстрактно. Как для меня сейчас. Как для Максима. А для Роговой? Быть может, для нее это понятие вполне конкретно и осязаемо. Она знает прикосновение смерти, и поэтому, наперекор всему, живет искрометно, падая, и поднимаясь вновь. И Онегин знает, что такое смерть. Скорее всего, он и не рождался вовсе. Он - вымышленный герой вымышленной жизни. Образ, запечатленный поэтом. Подпруга истории. Мостик между разными течениями... Изучать... Я уже засыпала.... Как жаль, что они, наверняка, ничего не будут помнить, и вряд ли придут снова... Я бы хотела...

Разбудило утро.

Через неделю, под вечер, посыльный принес большой ящик и, ничего не сказав, удалился. Максим разрезал бечевку, приподнял крышку, и мы увидели, что в ящике лежат два предмета, завернутые в холст.
Максим осторожно достал один из них и развернул. Это был маленький переносной аквариум, в котором плескалась экзотическая рыба. Очень красивая и шустрая. На круглом боку аквариума красовалась надпись «Рыба-фонарик».
- Ты представляешь? - обернулся Максим.
- Да... - я тоже была приятно удивлена.

Максим развернул второй предмет, и присвистнул.
Картина с изображением запечатленной женской натурой. Натура была обнажена и возлежала на шелковистой зеленой травке, на фоне какого-то водоема. И натурой этой была... я. Лицо, руки, ноги… вся фигура... Как фотография. « Р. Рогова» - красовался вензель в углу полотна. Но как она это сделала? Как угадала? В тот вечер я была в брюках, в плотном свитере.
- Ты у меня просто красавица, - улыбнулся Максим и перевернул картину.

На обратной стороне значилось название «Девушка с муаровой кожей».
- Вот история, - покачал головой Максим.
- НАША история, - поправила его я, чмокнула в щеку и, окрыленная, побежала к печатной машинке писать рассказ под названием «Два предмета, завернутые в холст».


<<<Другие произведения автора
(11)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019