Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Описывать личность одной краской не только глупо, но и нечестно по отношению к тому, о ком говорят.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1683
529/260
 
 

   
 
 
 
Иванов Юрий

Конь

Конь Рыжик  был седым, хромым и старым.  Таким старым, что, глядя на него, плохо верилось, что этот костлявый большеголовый урод с бельмом на глазу  вообще  может самостоятельно передвигаться.
Однако коня почти каждое утро впрягали в телегу с обитым кровельным железом ящиком и заставляли тащить ее семь километров на пекарню  за свежим хлебом.
Времена те были простые, советские. О правах домашних животных люди и слыхом не слыхивали. Рыжик же вообще был почти глухим, иного мира, кроме колхоза «Малиновки», не видел, и никакой такой несправедливости в скотском к себе отношении не находил.
Дело свое он знал туго, дорогу помнил до каждой выбоины и вполне мог обходиться даже без кучера.
Возницей хлебной телеги был старичок Андрей Иваныч, человек сильно пьющий и потому весьма ненадежный. Иногда, когда дед был с сильного похмелья,  процессом  доставки хлеба старый конь руководил самостоятельно. Иваныч дрых в сенном передке, а Рыжик приходил к пекарне, покорно ожидал своей очереди, а затем подвозил телегу точно к окошку раздатки. Хлеб нагружали, а накладную, поставив где надо крестик, раздатчица  бабка Люба  засовывала бывшему гармонисту и любимцу всех  послевоенных вдов прямо за пазуху. Потом давала коню кусок посоленного хлеба,  хлопала  по крупу и отправляла, перекрестив, домой.  Дедок же, бывало, так и не просыпался.
Так и жили… Бог даст, как говорится. И ведь давал.
Когда корабль со спящим шкипером прибывал в деревню,  конь подходил к старой часовенке и ждал ровно пять минут. Если за это время к нему никто не подходил, он  начинал объедать заросли огромных лопухов, что обильно росли в пространстве древнего пепелища за часовней.
Конь считал, что, сделав свое нелегкое  дело, имеет полное право расслабиться у себя дома. Увлекаясь лопухами,  Рыжик совершенно терял ориентировку во времени и пространстве  и мог залезть вместе с телегой в такие чапыжи, что выводить его оттуда, через крапиву и колючки было сущим наказанием.  Поручалось это нам – деревенским недорослям. Бабы и старики с пустыми кошелками и корзинками, разбудив Андрея Иваныча,  проворно ловили наши юркие велосипеды за багажники и уговорами или  просто пинками гнали  вызволять  кусок  своего хлеба насущного из  репейной  неволи.
Как я уже говорил, конь был глуховат и мало восприимчив к  насилию. И это очень осложняло дело. Приходилось через тернии пролезать прямо к его огромной одноглазой башке, хватать за узду и тянуть изо всех сил в сторону, чтобы развернуть этот упрямый «трактор  с  прицепом»  и вывести его из  чащи.  Рыжик, находясь в блаженном ступоре, недоуменно косил фиолетовым глазом  на мелкого заморыша, посмевшего прервать его заслуженную трапезу, страшно скалил черно-зеленые зубы, фыркал толстыми губищами, сворачивал их в трубочку и пытался плюнуть в обидчика.
Дед Андрей в это время, стоя на телеге, вожжами лупил по деревянной спине коня и хулигански орал: «Но! Но, мой хороший! Давай, пошла-пошла. Раздайся, грязь, говно плывет!!! В стороны, черепки! Ну, ебит твою мать! Куды прешь, гребаный ты по башке!». 
Рыжик упирался. От обиды он наваливал  кучу, а потом, нехотя поддавался грубому насилию и трогался с места.
Минут через десять телегу вызволяли и она, сделав почетный круг вокруг часовни, ехала обратно к дому Андрея, где, собственно, и происходила продажа. Народ, сохраняя сложившуюся за время освобождения очередь, обрадованно топал за  вожделенным хлебным ящиком, словно за  свадебной процессией, обсуждая бесплатное развлечение.
Когда телега останавливалась, из дома выходила  Андреева жена — бабка Сима и сразу же начинала визжать на высокой ноте: «Упырь, голодранец, алкаш, чтоб ты сдох, гад окаянный! Убожище! Всю кровь мою выпил…» И дальше — в том же духе.
Народ тихо ее ненавидел — она была вредная. Хабалка, короче, и Баба Яга.  Сима постоянно злобилась на весь человеческий род. Как с ней прожил больше пятидесяти лет Андрей Иваныч — балагур и весельчак, потешный хулиган, деревенский клоун и бабник — не ведомо.
Его любили, даже, можно сказать, обожали. Старики и старухи при встрече с ним всегда улыбались. А пьяненькая бабка Шура, помню, в Иванов день,  как-то разоткровенничалась и проболталась: «Йе-ех, Дуся, да ты не смотри! Андрюха маленький, да й-ёбкий…». При этом она как-то озорно хихикнула  и лихо опрокинула в себя неслабую граненую стопочку.
Все старики, оказывается, тоже когда-то были молодыми.
Был молодым и  дед Иваныч.  Он страшно воевал, трижды был ранен, попал в плен, бежал, сидел после войны в наших лагерях. У него были вырваны осколками два ребра, перебит позвоночник,  а  немецкие овчарки выгрызли ему мясо на ляжках и плечах. Я видел эти страшные ямы своими глазами и мне, двенадцатилетнему дурачку, стало впервые страшно от слова «война».  При такой жуткой жизни Андрей все равно оставался отчаянно веселым, любил травить разные истории, постоянно подкалывал деревенских  и заслуженно носил кличку «Фулюган».
Отвизжав свое положенное, Сима начинала производить расчеты с населением. Ругались долго и нудно, но как-то привычно. Кому-то не досталось «белого», кому-то дали больше «бараньего», вместо «настоящего», кто-то просил в долг, кто-то поругивался из-за очереди… Нервное народное ожидание искало свой  привычный выход.
Андрей Иванович, не обращая внимания на деревенские распри, вместе с ребятней тихо распрягал Рыжика и в торговле никакого участия не принимал.
Потом вел коня к пруду. Тот пил нудно, хлюпал, булькал в воде, переступал ногами, раздувал бока и громко пердел, словно исполнял трудную работу. Дед Андрей, стоя под самым хвостом животины и пошлепывая ее по заду,  совершенно не слышал конского пердежа и не чувствовал чудовищного запаха. Они были едины — восьмидесятилетний дед и старый конь. Разве учуешь собственный запах?
Он навязывал своего любимца за дальними банями на задворках. Потом доставал из кармана краюху  хлеба и протягивал коню. Тот благодарно шевелил ушами и тянулся к Андрею  черными ватными губами, пыхтя в самое ухо, словно жалуясь на свою нелегкую судьбу. Дед замирал, и так они стояли долго-долго — человек и лошадь. Старые, неуклюжие инвалиды. Кроме друг друга  им никто не был нужен на всей земле… Они устали, но их существование зачем-то все длилось и длилось. И словно насильно заставляло их плыть по течению до той  самой последней воронки, которая им уготована.  Наградой за их трудную жизнь стало долгое ожидание смерти.
Господи, ну что тебе еще-то от них надо?
Часто Рыжик срывался со своей привязи — цепь деду было не поднять, его привязывали на старую веревку.  Она, конечно, рвалась, и конь, увлекаясь сочной придорожной  травой,  уходил прямо в деревню.  Его не гоняли — привыкли.
У нашего дома мама посадила четыре маленьких березки — городским  ведь всегда хочется эстетики. Ей казалось, что когда они подрастут, бабушкин дом будет выглядеть изящнее, в этаком левитановском стиле, что ли…
Душа требовала не только загородки для цыплят, полной поленницы дров и целиком заросшего ряской камышового пруда,  а еще и чего-то неуловимо  русского, лубочного... Голубенький дом с белыми наличниками, сирень и белые березки. Кра-со-та!
Когда березки чуть подросли, их, на мамину беду, приметил Рыжик.
Шествуя по деревне, конь всегда проходил над ними. Потом пятился задом, потом опять вперед. Потом блаженно застывал и валил огромную кучу.  Березки эти верхушками чесали ему пузо, а может, и еще что поинтимнее… А кому, скажите на милость, это не нравится? Специфический орган, знаете ли, это  пузо… Тут все рядом, и мужское в том числе. Ничто человеческое и коню не чуждо!
Он чесал свой живот, чесал до остервенения, вытянув морду к ослепительному солнцу, елозя по нежным веточкам, ожидая оглушительного взрыва животных чувств.
И с каждым днем куча у березок становилась все больше и больше.
Однажды,  березки не выдержали конского сексуального насилия и просто сломались. Сломанные, они уже не доставали Рыжику до брюха. Сначала конь недоуменно пытался приседать на острые сучки, но это был уже не тот кайф,  и он оставил их в покое.  На следующую весну березки уже не отродились.
Зимой Рыжик жил в конюшне на окраине. Дед Андрей когда-то работал конюхом, передав по старости бразды правления более молодому «пацану» — тихому шестидесятисемилетнему зоотехнику на пенсии  Семен Гурьянычу по кличке Гурыч. Тот сызмальства был неразговорчив и людям предпочитал коров, лошадей и свиней. Любая собака, даже самая злая, при встрече старалась облизать его с ног до головы. Быки смирнели под  взглядом, коровы, по мановению указательного пальца,  выстраивались гуськом и  шествовали на дойку. Лошади же сами подставляли ему свои головы под хомуты. И это все молча, без единого Семенова слова. В его конюшне было девять лошадей и идеальная чистота.  Рыжику Гурыч нравился своим спокойствием и безошибочным знанием  лошадиной души. Но хозяином своим он все равно считал Андрея Ивановича.
Когда  темными  зимними вечерами тот приходил в конюшню, Рыжик тихо ржал, призывая  хозяина, и пытался просунуть свою огромную башку между жердей, словно боялся, что старик не найдет его в тусклом свете грязной сорокаваттной лампочки.  Пьяный Андрей, как правило, посиживал в закутке с Гурычем  и тихо  дерябал с ним чекушечку. Поздороваться с конем часто забывал,  и тот молчаливо ждал, когда  мужики  напьются и Иваныч полезет к нему целоваться. Он терпел и алкогольную вонь, и хриплый мат хозяина, и шлепки по губам, и его вечное «эх-хе-хех».   Конь стерпел бы и любые побои, лишь бы знать, что тот жив, что наступит лето и они снова поедут за хлебом.
Андрея Ивановича похоронили в самом начале апреля, под крик рано прилетевших с юга грачей.  Старик замерз пьяным в собственном огороде, свалившись между гряд, не дойдя до дома пятидесяти метров.  Через неделю умерла и Сима. То ли от великой любви, то ли от потери смысла — ей некого было больше пилить.
Рыжик ничего об этом не знал. На Пасху Гурыч вывел его, наконец, на весеннее солнышко и долго чесал свалявшуюся шкуру, угрюмо приговаривая: «От, бля, жись, от, бля, жись… Осиротел ты, дурень, совсем осиротел…». Внимательно слушая   поддатого Семена, Рыжик почуял неладное. Воспользовавшись тем, что  конюх скрылся в конюшне, конь  ушел на  деревню.  Подойдя к дому Андрея Ивановича, он ткнулся мордой в грязное  стекло кухонного окошка и жалобно  заржал.
Тишина. Пусто стало в деревне.
Весенние пташки щебетали в голубой вышине, а из соседнего села раздавался нестройный звук гармони на басах.  Пустой дом глазел слепыми глазами на весело журчащий в канаве ручей.
Рыжик все понял. Ждать ему больше нечего, и лета не будет.  С невидящими от слез глазами он поплелся куда-то вдоль деревни, зачем-то завернул в проулок, споткнулся о какую-то жердь, и,  завалившись на хлипкий пересохший тын огорода,  умер.

***


<<<Другие произведения автора
(11)
(1)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019