Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 435
529/259
 
 

   
 
 
 
Иванов Юрий

Регистратор
Произведение опубликовано в 131 выпуске "Точка ZRения"

Сегодня был трудный день. Я пытаюсь заснуть. Верчусь на четырех составленных стульях, укрываясь «тревожным» бушлатом с надписью «Прокуратура России». Он пропах бензином, пороховой гарью, свежей и не очень кровью, трупной вонью, парами криминалистического йода,  формалином,  алкоголем и гарью —особой смесью ароматов, что всегда витают рядом со смертью.
Меня не беспокоит это запах — я давно к этому привык. Он уже стал частью меня, замотанного и угрюмого следователя облпрокуратуры, вынужденного коротать ночь на дежурстве прямо в служебном кабинете. И это еще хорошо, что не на топчане в проблеванной дежурке какого-нибудь сельского райотдела милиции.  Все-таки — «дома». А дома и дерьмо пахнет приятнее.
Три убийства за ночь — это уже слишком. Снова ожили бандиты. Второй эшелон. Первые уже угробили друг друга еще в девяносто пятом.
Мои тренированные нервы и желудок на последнем трупе начинают мелко подрагивать — от психической дерготни, от необходимости командовать уставшими, сонными операми, от тупой процессуальной писанины, от  дуршлагов простреленных тел и машин, от влажного запаха крови и вида человеческих мозгов. От необходимости принимать решения, которых не одобряешь, от нудных допросов очевидцев, от своих наездов на перепуганных людей, на собственные пинки и звонки  в  спящие двери подъездов и квартир.
Хочется жрать, садится голос от криков и споров со штабным ментовским начальством, от  бесчисленных сигарет и постоянной сухости во рту. Хочется замолчать и больше никогда и ни с кем не разговаривать. И еще оглохнуть. А еще лучше бы ослепнуть. И уж совсем хорошо — схватиться за бок, повалиться на  кровавый бандитский труп и мгновенно сдохнуть от разрыва сердца.
Я — обычный человек в темной несвежей  рубашке с тощим галстуком, в потертом пиджаке, из кармана которого торчит погрызенная  шариковая ручка. Мне тридцать пять лет, и вся моя жизнь — служба. У меня тусклые глаза, профессиональный   «ментовский» взгляд.  Такой неизменно появляется у нашей братии на третий год работы — холодный и совершенно пустой. В нем ничего невозможно прочесть — ни злобы, ни жалости, ни сострадания. Никаких эмоций.  Обычному, нормальному человеку, глядя в такие глаза, становится страшно — перед ним говорящая машина, робот-полицейский, запрограммированный зомби. Глаза как тусклые фары грузовика. А что можно увидеть в погасших фарах? —Ничего.
Нравится мне работать следователем или нет? Наверное, все-таки да. И дело не во власти — я совершенно не умею извлекать из нее хоть какую-нибудь пользу для себя. Нет, здесь другое. Постоянно прикасаясь к смерти, я, вероятно,  острее чувствую жизнь.  Она очень разная. Никогда не знаешь, что преподнесет тебе день. Сюрпризы за сюрпризом.  Отсиживать жопу за столом или за пульманом,  завинчивать одну и ту же гайку на конвейере — согласитесь, скучно. А здесь — все реально, все до края, все до последней точки. Без сюсюканий и романтического флера, без чистых манжеток и белых салфеток. Без угодливого вранья и политесов.
Это очень похоже на войну. Только что текла размеренная жизнь и вдруг безумной гильотиной падает смерть. Палач пьян и гвоздит своим топором,  тупо тяпая по земле без всяческой системы.
Мы знаем, что смерть обязательно наступит, но никогда не бываем к ней готовы.
Человек поужинал в своей шикарной квартире, выпил дорогого коньяку, потискал милых детей и похлопал по попке чуть пополневшую жену: «Я вернусь, дружок, не позже одиннадцати».  Отрывая дверь, человек подумал о завтрашнем дне, о том, что скоро День рождения любовницы и Новый год… И вот, выйдя из квартиры, он получил пулю в затылок — киллер. И завтрашний день для него так и не настал.
Он лежит еще совершенно теплый, в дорогом пальто, в отглаженной одежде. Красивый галстук на шее и небрежно расстегнута верхняя пуговка рубашки, начищены до блеска ботинки и в кармане ключи от черного «Вольво». Все вроде нормально, только маленькая-маленькая слепая дырочка в голове  из пистолета системы «Вальтер».
Человек уже мертвый, но еще не понимает этого. Смотрит на меня снизу, чуть прищурясь, словно я — Господь Бог с солнечным кругом над головой, и не верит, что все это уже навсегда. И ему уже не нужны ни ботинки, ни галстук, ни запонки, ни ключи, ни  коньяк. И это холеное, пахнущее лосьоном тело уже не его. Оно безнадежно испорчено, хоть он еще не может понять в каком конкретно месте и насколько серьезна поломка.  Утекающая душа еще верит в то, что все можно починить, исправить, заменить детальку или  вдохнуть жизнь…
Но я — не Господь Бог, и нимба у меня нет. Это просто подъездная лампочка у меня над головой. Если смотреть, как убиенный, с пола, — я, наверное, огромен и велик. Громада, человек-гора… Только вот помочь я ему ничем не могу.  И вообще никому не могу помочь. Ни его детям, ни жене, ни любовнице.  Могу просто найти убийцу (и это, кстати, будет большой удачей), но кому это надо-то? Чем это поможет человеческому горю? Ничем, я вам клянусь. Ничем это никому не поможет. Нормальный человек не может испытывать искренней радости или удовлетворения от кровавой мести, от приговора суда «четырнадцать лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима». И что? Легче стало? Не смешно?
Тогда зачем? Что я делаю и чем, собственно, занимаюсь? Что делает целая армия подобных мне людей?
Я — регистратор. Не коллежский, конечно. Регистратор человеческого горя. Я пересчитываю трупы, заношу их в гроссбухи, нахожу убийц и тоже заношу в гроссбухи. Их убивают или надолго убирают с глаз (убивая медленно) и тоже регистрируют.  От количества выловленных убийц ничего не зависит. Сколько бы  их не ловили — нарождаются новые. Горя и зла в мире должно быть ровно столько, сколько отмерено Богом, чтобы радость и добро не потеряли своей красоты и привлекательности. Иначе к чему стремиться?
На жестких стульях спать неудобно. Под головой — армейская зимняя шапка и старый комментарий к УПК. Старые стулья качаются от каждого моего движения, жалобно скрипят и ноют.  Я смотрю в потолок — на нем  полоски света от уличного фонаря и длинная змея какого-то вьюна, что растит четвертый год мой «сокамерник» Серега. Причудливые тени листьев, словно собачьи уши, — навострены и чутко слушают тишину осенней ночи. Они делают вид, что охраняют мой сон. Сон, который витает вокруг уставшей головы и никак не хочет приходить. Наверное, он просто не может найти заветную дырочку в моей броне, в защите от мира, в моем лакированном футляре, чтобы впорхнуть туда легкой бабочкой и ласково погладить крылышками мои мозги.
Четыре часа ночи. Вызовов больше не будет. Дело к утру, а утром люди менее агрессивны, они умиротворены надеждами нового дня, им хочется спать. Эмоции притупляются. Статистика преступлений и наука криминология  дают точную временную картину греха.  Грешат люди, в основном,  вечерами и ранними ночами. Может,  хватит, а? Четвертого убийства мне не пережить.
Зло, хочешь ты этого или нет, впитывается в любого, даже самого крутого броненосца.  И когда оно концентрируется, как сегодня, оно способно пробить защитный футляр и тогда этот «гробик»  лопается.  За ним срыв — выплеск сильнейших эмоций.
Ненависть. На все: на мир, на свою регистрационную сущность, на невозможность изменить этот гребаный людской род.  Она с шумом вырывается наружу, оставляя за собой огромную дыру.
И в нее немедленно входит все дерьмо этого мира. Здесь и сейчас  —  получите! От потерпевших  — слезы, нестерпимую боль, животный страх, ощущение одиночества, остроту потери. И еще получите!  От  убийц — снова мерзкий страх и липкую теплую слизь — это кровь или лимфа. Она елозит под пальцами, скрипит, от нее хочется отмыться, но это невозможно — она прирастает к тебе и ты уже грязен, как  сливная труба кухонной раковины,  по тебе течет жирный,  вонючий пот и бешено бьется в горле сердце… И ты ждешь, ждешь, ждешь расплаты за свое ужасное действо, пусть ты даже ни в чем и не виноват. Но ты впустил — теперь молись Господу Богу, чтобы все это вынести.
И, как говорится, и ночью, при луне тебе уже нет покоя. Теперь его никогда не будет: ты  стал другим — не совсем человеком. Ты  походишь на разваливающегося по кускам живого еще мертвеца,  и тебя  постоянно тошнит от  собственного могильного  запаха.
Живи, человек. Живи всегда, люби людей, не мешай другим. И не  убий! Ибо каждый убитый тобой — это часть тебя самого. И кровь твоя смешана с кровью миллиардов других людей в большом Божьем котелке. Он раздал ее по ложечке каждому, он причастил нас не к  «великому себе» — друг к другу. Чтобы мы поняли свою одинаковость, свое  родство, свою цельность.
Зимняя шапка шершавой мягкостью вжалась в щеку,  и я неожиданно заснул. Бабочка сна полетела по просторам моей уставшей головы и тихо запела свою песню. Я видел эту странную планету — желтую, с изрезанными песчаными равнинами, пологими  холмами. Красное небо багровело закатом. А бабочка летела и летела, кружась в таинственном танце, и пела  нежную песню, призывая рассветное утро. Я знал, что это — моя планета, это мой дом, это родина,  рай…
А это были просто мои мозги.  В которые с визгом тысячи истребителей врезалась трель телефонного звонка.
Четвертый.
Помоги мне, Господи, не сойти сегодня с ума…

* * *


<<<Другие произведения автора
(8)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018