Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1225
529/260
 
 

   
 
 
 
Иванов Юрий

Потеряшка

— А война началась тихо и мирно… Сначала много говорили о политике, совещались, собирались на саммиты, ноты посылали. Обвиняли нас все и во всем — американцы, французы, зулусы и китайцы. Наш аксакал все шипел по телику, лысую башку свою бычил и рот щерил. Грозился. Опять мочить кого-то обещал. Потом вдруг раз, и вообще перестали о политике говорить. Музыкальные клипы крутили днем и ночью, да всяких пародистов старых повылазило. Все Америку обгаживали, про заговоры какие-то мировые частушки пели. Демократов и иже с ними, по слухам, начали ловить и в лагеря свозить. А потом неожиданно на Краснодар атомную бомбу бросили, а вечером на Иркутск, на Челябинск… И Москве тоже досталось, и около нее… И понеслось. Весь вечер бомбами кидались. Потом почему-то перестали, как отрезало. Договорились, что ли? Кто в кого первым ракеты пульнул — уже никто не понимал. Народ из городов сбежал. Телевизоры сдохли, телефоны отказали, банки закрылись и везде свет потушили. Правительству нашему единому кирдык пришел. Пожизненный вождь по радио поначалу похрюкал и внезапно перестал… Теперь, говорят, другой — тоже генерал от кегеберии. К топору призывает из какого-то подвала. Мать его! Уже больше месяца вот так… Никто ничего не понимает. Информации нет, стратегии нет… Ни хера нет! НАТО войска ввело по всей западной границе, уже до Москвы добрались, а с востока китайцы ломят. Там, наверное, еще хуже, — молодой капитан угощал меня сигаретами и балаболил без остановки, выливая мне на уши кучу информации дичайшего содержания. Он заметно нервничал и постоянно поправлял форменную кепку на голове, — поспи, вот тут пока, утром к начальству пойдем.
На рассвете меня отвели в штаб.
— А ты откуда рыбачок? Из какой глухомани таежной? — пожилой полковник, глядя на меня красными от недосыпа глазами, вращал мои документы в левой руке, словно колоду карт, виртуозно перемешивая длинными пальцами права, паспорт и военник. Он изящно пристукивал ими о шершавую поверхность самодельного стола в просторной армейской палатке и аристократично курил сигареты "Кент-восьмерка", слегка отставляя в сторону мизинец.
— Я же говорил, с острова пробираюсь. Домой иду. Из Ярика я. На Шипун в отпуск уехал рыбу ловить, поробинзонить хотелось после развода, задрала работа, бабьё озабоченное… За мной катер должен был придти через три недели, а его все не было. Я ждал, ждал…Припасы все кончились, голодать начал уже. Плюнул и на резинке дырявой поплыл. Как добрался — сам не пойму. Так это что, правда, третья мировая? А вы-то кто? — глядя на полковника я уже все понял и без разъяснений. Многое слышал и раньше. Мир в последнее время словно с ума сошел. Перессорились все. Понимал ведь гипотетически, что все к этому идет, но чтобы так буднично… Как-то не верилось. Пока сюда пробирался сквозь летнюю комариную тайгу, я не видел ни одного разрушенного дома, не видел ни беженцев, ни самолетов, не слышал разрывов бомб, ничего…
— Мы — это 176-отдельный мотострелковый полк. Я командир полка — полковник Жихарев. Сборный пункт у нас тут. Извини, парень, тут такое дело, понимаешь… Ты тоже уже в нашем полку. Зачислен, так сказать, на полное довольствие. Что поделать, — время военное, мобилизовали мы тебя. Так кто ты, говоришь, в запасе был? Танкист?
— Я? Лейтенант…Э-э... ВУС — да, танкист.
— После политеха, что ли? Срочную-то служил? Сборы?
— Срочную два года, еще до института в Забайкалье, в Кяхте, и еще сборы в восемьдесят восьмом — три месяца. Так это когда, бляха, было-то, еще в советское время, ёшкин кот. Мне уже сорок восемь, вы чего? Мне домой надо, товарищ полковник!
— А сейчас ты кто? По специальности или торгуешь, как все?
— М-м-м… Да нет, не торгую. Писатель...
Полковник хлопнул себя по колену и рассмеялся мне прямо в глаза.
– Й-еб-бёна мать! Ну, бля, рассмешил! О чем теперь писать, парень? — Родина зовет. А сорок восемь? Мне вот шестьдесят два. Стареет нация, сам же знаешь. Твои сорок восемь теперь как тридцать в сорок первом. В самый раз. Взводом пока командовать пойдешь. У меня танковая рота — десять пожилых коробок Т-72, твои три. Иди на склад, получай офицерскую сбрую и к ротному своему, капитану Мариеву. Он о тебе уже в курсе.
— Лихо вы меня женили…
— Смирно, лейтенант! Кру-угом! Идите! Писатель он, — хуятель..., — вздохнул Жихарев. Я машинально исполнил команду, повернулся и двинулся к выходу.
— Парень! — тихо окликнул меня полковник, — На Ярик твой американы нейтрон сбросили. Нет там теперь никого. Так что одна тебе дорога — с нами… Иди!
Сегодня я с трудом вспоминаю тот день. День, когда для меня началась третья мировая война. Я просто долго шел домой, а попал на фронт. И путь к моему дому лежал через мой, внезапно пробудившийся долг. Долг защищать свою землю вместе с теми, кто не желает считать себя дерьмовой жижей под чьими бы то ни было сапогами. Пусть они даже из итальянской или английской, мать ее, кожи.
Я не верю, что моего дома больше нет, и я вернусь туда, чего бы мне это не стоило!
Полк Жихарев таки сформировал — ловил всех от мала до велика по лесам и долам, вычищал дочиста деревни и поселки. Поднимал уговорами стариков с печей и пинками и прикладами — юных тинейджеров из схронов, куда их попрятали хитроумные горластые мамаши. Без разговоров — мамашам автомат в грудь, а детей в наручниках — в машину и на сборный… Некогда сопли жевать. Были у нас и добровольцы, они всегда в России есть. Без них никак.
— Вы у меня, суки, будете Родину любить! Будете! Ублюдки вшивые, кто же за вас воевать будет? Кто врага бить пойдет, олухи вы царя небесного? — орал Жихарев на толпу испуганных вчерашних школьников. Толпа понуро шевелилась бараньим стадом и переминалась с ноги на ногу, не понимая его простых слов про какую-то Родину, про неведомого врага, которого зачем-то надо бить. Всем хотелось домой, к молоку, макаронам и Сникерсам, под крыло своих дородных мамок-одиночек, что вырастили своих дылд-детей только детьми. Мужчин они растить не умели. Их мужчины давно спились от безделья или же, надорвавшись от тяжкого труда, попередыхали в пустоте и безнадеге провинциального бытия.
Бледные лица районных школьников были слегка дебильны, коровьи глаза смотрели со страхом, шмыгали носы и шаркали обутые в кроссовки ноги. И кто-то сзади тихо подвывал, видимо, избитый солдатами при поимке в каком-нибудь подполе.
А через месяц полк в составе 4-й мотострелковой дивизии вступил в бой под Костромой. Те школьники почти поголовно погибли или разбежались кто в плен, кто домой. А полк почему-то стоял. Нам тогда противостояла дивизия немецкого бундесвера. Немцы бросили свои "Леопарды" кулаком Гудериана как в сорок первом, пробивая брешь в нашей обороне, и, конечно, рассекли дивизию надвое. И только Волга спасла город. На Волге немцам всегда не везло.
Я вспомнил Сталинград. Все было похоже до фантастики. Сначала страх и отступление, потом — животная злость и даже остервенелость, пугавшие даже нас самих. Грязные, голодные, измученные солдаты — вчерашние трактористы, слесари, менеджеры и инженеры — стояли насмерть. Полк съежился до половины состава, но зло огрызался, вкопавшись глубоко в землю.
В первом же бою наша рота потеряла пять машин и своего командира. Жихарев назначил ротным меня. Мы вкопали танки в землю у стен Ипатьевского монастыря и превратили их в доты. Я читал, так часто делали танкисты генерала Ротмистрова в ту войну.
Танки помогли отбить первые атаки, но судьба их была уже предрешена: бомбы и ракеты, сыплющиеся на нас с небес градом, довершили окончательный разгром моих железных коней. Последний танк я отвел в монастырь, и через пробитую в древней стене брешь вел огонь по рвущимся к Волге вражеским машинам, пока и он не был подбит и похоронен под развалинами монастыря.
Но, то ли немец был уже не тот, то ли мы чего-то стоили — постепенно германский задор утих, и в атаки они больше не ходили. Потери и у них были очень большие.
Мне казалось, никому из НАТОвцев особенно воевать не хотелось. Ну, по крайней мере, не так, как когда-то в Отечественную. Виной всему излишняя цивилизованность, "римская" изнеженность. Люди стали очень сильно опасаться за свои драгоценные жизни и здоровье. У них не было фанатизма варваров, веры в справедливость собственных действий. Им было что терять.
А нам, как всегда, терять уже было нечего. Наши ребята зверствовали, если честно, пленных мы не брали и правил толерантности и терпимости не соблюдали. Варвары и Рим. История человечества ходит кругами, возвращаясь всегда на одно и то же место.

Самолеты, ракеты, радары и навигаторы — это, конечно, хорошо ( надо сказать, у нас тоже было чем ответить), но война ведь только ими не выигрывается. Нужно еще и силовое противостояние, ближнее боевое соприкосновение и даже рукопашные схватки. Здесь Европа была жиже нас… Надеялась только на технологические новинки, но они, по большей части, были бесполезны в бесчисленных развалинах домов, канавах, трубах, разрушенных окопах и воронках… Я не знаю, чего немцам не хватало — мне кажется, азарта или духа… Или куража, может, мужского? Не понимаю… Может, в них было живо, вколоченное десятилетиями огромное чувство вины за своего садиста-Адольфа?
Вот если б нам побольше мужичков, из тех, кто пугается лишь только первого разрыва, а потом успокаивается и начинает понимать, кто он и чего он тут делает. В этих еще не выгорели гены дедов-победителей. Эти гены не вышибла ни американская попса, ни терминаторы, ни пепси-кола, к поколению которой они себя не относили. С ними было понятно и просто. Они знали, что такое "надо". На этом простом "надо" стояли, и стоять будут и армии, и государства, и семьи.
Здесь все произошло по старому сценарию. Мы держали непробиваемую оборону. Потом подошли подкрепления — клинья контрнаступления и вся немецкая дивизия оказалась в кольце. Сталинград-2. Невыученные уроки. Немцы сдавались в плен охотно, улыбались и дисциплинированно строились в пыльные колонны. Видимо, они верили в торжество великих человеческих ценностей, отдаваясь в руки грязным, израненным солдатам с европейской внешностью . А зря… Наши белые люди никогда белыми-то и не были. Очень немногие из окруженной дивизии прошли под конвоем по костромским улицам. И чего с ними потом стало – один Бог знает…
Нас немного пополнили людьми и техникой с Буйского ремонтного полигона. У меня снова была рота танков: восемь старых машин, кое-как проваренных, неуютных, местами ржавых, неухоженных, с голыми железными сидениями и неполным боекомплектом. Но мои ребята так им обрадовались, что даже начали танцевать на броне. Я тоже был рад — мы живы и, все может быть, еще победим. Двигатели машин разом взревели, и черные столбы выхлопных газов отсалютовали нашей первой военной удаче.
Через две недели мы вступили в мой город.
Ярик был мертвым — ни одной живой души, ни одной собаки или кошки. Мои танки на полной скорости проследовали по знакомым улицам. Проскочили через Московский проспект и, выйдя на совершенно целый Американский мост через Которосль, двинулись в центр. Я смотрел в перископ на то, что сотворили с моим городом америкосы. Это было ужасно. Знакомое стало неузнаваемым. Город будто съежился, усох в пыльном, удушливом воздухе. Казалось, что город  —  древний мираж, иллюзия, дрожащая на горячем ветру серой пустыни.
Проезжая часть старой его части представляла собой огромную свалку легковых машин, безжалостно раздавленных гусеницами, перевернутых и обгоревших до неузнаваемости. Внутри некоторых автомобилей сохранились скелетированные трупы, многие в светлых майках и шортах. Взрыв произошел в пятницу, в пять часов вечера. Люди ехали отдыхать на дачи, торопились после работы успеть искупаться. Жара тогда стояла знатная.
Множество мертвых валялось на тротуарах, и сильный ветер поднимал длинные женские волосы вверх, безжалостно отрывая их с черепов. Они взлетали вверх, словно клочки паутины, цепляясь за провода, ветки и обломки домов.
Где тот паук, что поймал в сети из человеческих волос живой когда-то город?
Хотелось много и истово молиться, но мы не знали ни одной молитвы, соответствующей этому хаосу.
"Отче наш, иже еси на небеси… Что ж ты наделал с нами?"
В шлемофоне были слышны взволнованные вызовы комбата-1, что шел за нами. "Что там, ребята? Что?"
— Ничего, — ответил за всех я, потом еще раз произнес членораздельно, — ни-че-го и ни-ко-го!
От ударной волны нейтронного взрыва, что пришелся на район Заволжья, автомобили и троллейбусы сгрудились в кучу, налезая друг на друга гигантскими ступенями у стен Волковского театра и старинных домов с выбитыми стеклами и сорванными крышами. Липы на Первомайском бульваре были поломаны, листья облетели. Огромные стволы и сучья завалили асфальт непроходимой чащей. Гусеницы танков рвали их с остервенением, разбрасывая по сторонам. Летели сухие листья, ветки и ошметки давно уже мертвых людей, скрытых глубоко под ними.
Неописуемый запах смерти стоял в наглухо закупоренных машинах. Я закашлялся от жирного букета сладкой трупной вони, смешанной с ароматами гниения растений, тухлой воды и едкого пластмассового дыма. Ребята мои ошарашено молчали.
Когда машины выскочили на Красную площадь, я дал команду остановиться. Там, за Волгой, просматривалась лысая пустыня. Оттуда еще тянуло дымом теперь уже вечных пожарищ. От страшной температуры взрыва вся местность за рекой оплавилась и покрылась какой-то бледно-серой пузырчатой пленкой. Дома, коттеджи, заводы, сосновый бор — все исчезло, словно ничего и не было.
— Командир, а чего мы здесь делаем? — тихо спросил меня механик.
— Мы взяли город. Теперь он наш, — тупо ответил я, опустив голову.
— Разве здесь будут жить люди?
— Знаешь... Люди возвратятся. Они не могут не возвратиться — они так устроены. Я же вернулся. Может, я — последний житель этого города? — мне хотелось плакать. Что-то изнутри сильно давило мне на горло. Может, это мое распухшее от горя сердце?
— Но ведь это же кладбище, командир…
— Все города стоят на кладбищах своих предков. Правда, это уж очень большое кладбище, — мой вздох мог бы разорвать броню изнутри, в нем была боль и отчаяние, навсегда потерявшегося в пустыне человека.
Подошли БТР первого батальона и машины химразведки. Люди в скафандрах разбрелись по площади, замеряя радиационный фон. Офицер подал сигнал — заражение есть, но в целом жить можно. Нейтронная бомба тем и хороша, что радиация убивает лишь людей и достаточно быстро расщепляется, сохраняя материальные ценности для завоевателей.
Но выходить из машин никому не хотелось. Зеленые стальные коробки стояли недоверчиво, щупая воздух площади хоботами своих пушек и пулеметов. Я отпросился и двинул свой танк к дому, на проспект Ленина, в полукилометре отсюда.
Мой дом стоял крепко. Только балконы обвалились, да были выбиты рамы. Эти метровые стены, полуколонны, арки спасли его от обвала. Напротив, там, где магазин "Алмаз", мостовая была завалена обломками красивой башенки со шпилем. Теперь шпиль торчал в земле, вонзившись в автобусную остановку и подмяв под себя ларек "Роспечати". Сошедший с рельсов трамвай навалился боком на бульвар… Груда мертвых людей-полускелетов беспорядочно раскинулась рядом с потешным памятником городовому. Чугунный солдат стоял крепко, держа в руках алебарду, на которой флагом полоскался на ветру красный свитер с какой-то надписью. Он не сдался… Здесь никто не сдался.
Я надел противогаз, открыл люк и быстро выскочил наружу. Пройдя в арку, я бегом пробежал по двору, заставленному остовами легковых машин. Железная дверь в подъезд была открыта настежь. С бьющимся сердцем я достал ключи и подошел к своей квартире. Господи, помоги!
Бог услышал. Оба замка легко открылись, и хозяин вошел внутрь. Мой фантастический силуэт с хоботом отразился в зеркале над тумбочкой. Я стащил противогаз с головы и повернул на кухню.
Там, на плите, все еще стоял голубой чайник,  а на раковине лежало полотенце с надписью "TOYOTA". Хлебница, кувшин, ваза с конфетами, веселый железный заяц-трясучка… Жалюзи из соломки чуть качались от ветра в выбитом окне, задевая плетеную корзинку с ракушками, что мы с женой привозили с моря. Пепельница с еще мирным окурком "Кэмэла". Пачка витаминов на подоконнике. Маленький телевизор, который больше никогда не покажет нам детских смеющихся лиц или мультика про грустного ёжика в тумане… Ничего этого уже никогда не будет! Все закончилось навсегда.
Ком в горле, что давил меня все это время, неожиданно лопнул, и я заплакал, не понимая, что теперь делать. Я дошел до своей цели. Дом дождался меня, сохранив словно фотографический отпечаток мое прошлое, мою жизнь, мою любовь… Я бродил по комнатам, и словно зверь, терся лбом о стены, нюхал обшивку дивана, кресла, одежду, крутил безводные краны, шевелил занавески… Они пахли едким железистым дымом, болью тысяч погибших людей и больше ничем.
Плача, я съехал по стене  на пол. На паласе, на месте  пятна от горячего воска новогодней свечи,  жена  наколола красивую розовую  войлочную бабочку.  Мне вдруг показалось — бабочка сейчас расправит крылья и взлетит. И ее волшебные крылья  сдвинут время назад и возвратят мне потерянный мир.  Но бабочка не взлетела.
Тогда я достал пистолет и, передернув затвор, направил ствол на себя. Черная дыра дьявольски расхохоталась мне в лицо.  Ну…давай…чего ждешь, потеряшка?  Тебе некуда больше идти, ты вернулся, ты дома… Разве ты хочешь жить в этом Зазеркалье, в  другой, пахнущей трупами и радиацией  реальности? Ну…?
Мой пистолет полетел в дверцу дорогой итальянской стенки. Звон разбитого стекла смешался со звоном разбитого и безвозвратно потерянного прошлого.

Мы потеряли тебя, уютный мир. Наш дом больше не может быть нашим домом, потому что стоит на огромном кладбище. Мы все теперь потеряшки.
И что нам теперь делать? Впереди — только война, а что за ней? Мы убьем еще миллион или двадцать… Или даже больше. А дальше? Дальше снова будем зализывать раны, отстраиваться, хоронить мертвые города, ставить им памятники и обходить чумные места заражений? И кричать на пленумах и сходняках, что никогда и ни за что? Никто не забыт и ничто не забыто?
Чтобы потом все легко забыть и снова ждать уже четвертой мировой войны?
Когда же мы хоть чему-нибудь научимся?
Господи, милосердный, не дай усомниться в тебе, не дай мне узнать, что тебя нет и никогда не было с нами.
Я вытер пыль с табурета, сел у письменного стола, раскрыл полевую сумку и начал писать этот рассказ.
Ведь я, наконец-то, дома. А дома мне всегда хорошо пишется…

***


<<<Другие произведения автора
(10)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019