Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Неожиданно на ветку ёлки села галка, сбросив вниз немного снежного пуха. Появившийся лёгкий ветерок осыпал головы счастливой семьи зимними блёстками.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 
Современный кожаный переплет.
 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1225
529/260
 
 

   
 
 
 
Иванов Юрий

Младший

— Побалдеть не желаешь? — Дима вопросительно глянул мне прямо в глаза и потянулся к карману.
— Не-е…Ну, вот чего ты всегда спрашиваешь? Ты же знаешь — я  не балуюсь. Посцываю…, — я засмеялся и налил себе водки, — да кури, мне-то что?  А я лучше бухну…
—  Курну я, пожалуй, Иля. Чего-то настроения нету, устал на работе. Словно сжало всего в кулаке…Надо бы расслабиться, а ничего не берет. Потяну чуток, пока мамки-то нет. Только ты «взрослым» не проболтайся…
Я укоризненно хмыкнул и повертел пальцем у виска.  Димка достал какую-то маленькую курительную трубку, из полиэтиленового пакетика туда насыпал чего-то серого, притиснул мизинцем и чиркнул серебряной зажигалкой. Втянул в себя зелье, затаился и прикрыл глаза.
Тишина продолжалась минуту или больше.  Митька закаменел и не двигался. И только я хотел его потрогать, он вдруг широко открыл глаза и стал медленно выдувать изо рта дымок. Ожил, наркоша!
Потом балдежник еще затягивался, глаза его все ширились и, наконец, весело заблестели. Видимо, отпустило. От Димкиного депрессняка не осталось и следа. Он немедленно начал рассказывать какие-то дурацкие истории, с кучей каких-то неизвестных фамилий и подробностей,  и при этом постоянно прихихикивал к месту и без оного.
Я не обижался на Митьку. Хоть он и был моложе меня на десять лет, мы оставались приятелями  через родню уже долгое время, и все его причуды и забросы мне были хорошо известны. Он был наркошей со стажем. И это было бедствием для его родителей — добрых и интеллигентных пожилых людей.  Я часто обзывал его «гребаным укурком» и даже давал тумаков — было за что... Раза два, от невозможности спокойно глядеть на слезы его матери и гуляющие по лицу отца желваки,  мне приходилось буквально вырывать его из цепких лап ОБНОНа,  жертвуя своим «благородным» имиджем и добрым именем.
Но Димка не менялся. Проходил лечение, он временно затаивался и делал благопристойный вид раскаявшегося «бывшего наркозависимого». Но все знают — бывших среди этого брата не бывает. Но все надеются…
У Митяева есть песня про таких:

Когда проходят дни запоя,
Мой друг причесан и побрит,
И о высоком говорит…

Дима не был исключением: вылеченный, он ходил в белой рубашке и галстуке, много и грамотно работал (у него был свой небольшой бизнес), говорил правильные вещи и даже (!) клеймил позором бывших друзей — отпетых наркоманов,  искренне пытаясь им помочь вырваться из порочного круга. Он становился как все «зашитые» почти религиозным ханжой, и, если честно, переставал мне нравиться. Митька это, видимо, тоже чувствовал и подлое лицо раздрыги между собой настоящим и собой вынужденным рано или поздно разбивалось кулаком нового срыва или банальным запоем.
Не очень я люблю наркоманов и наркоманию в целом,  но с бесшабашной юности мне был привит один железобетонный принцип. Принцип был прост и гласил: «Уважай чужой заеб товарища!».  Я и уважаю. В конце концов — это митькино дело, и лично мне такое безобразие не мешает.
Сегодня мы с Митюней, как самые молодые, коптили лещей по заданию родственников на фазенде его родителей: вечером ожидалось сборище родни и друзей нашей деревни на «поле для гольфа» — аккуратно обкошенном, обширном травяном лугу за огородом. Там был растянут большой зеленый тент с громадным столом под ним, персон на пятнадцать.  Дальше шли поля и леса — классические русские дали, глядя на которые в лучах красного заката, хотелось плакать от величия и непонятности природной красоты и гармонии. И в иные моменты я плакал, ей-Богу… Естественно, когда был пьян до поэтического состояния.
Наши родители и вся родня любили сидеть там теплыми летними вечерами, разговаривая ни о чем, общаясь спокойно и радостно, привычно подкалывая друг друга. Пели о своей молодости, не гнушаясь нашими попытками подобрать для этих простых песен аккорды на гитаре. Нашим родителям еще хотелось жить. Они  не разучились радоваться окружающему миру, и ни боль, ни слабость, ни апатия пока еще не коснулись их всерьез.
Коптили мы рыбу с товарищем без «взрослых» — одни. Ну, и, конечно же, радуясь отсутствию контроля и необходимости соблюдать приличия — пили и матерились столько, сколько душе нашей было угодно. Говорили, как всегда, о разном, не забывая, конечно, рассуждать и о самом больном — о бабах…
—  Она, сука, меня покинула. Ладно бы только это, да еще и кинула на бабло, Илюша! Я ж для нее все — и квартиру, и машину, и шубы, и кольца…Хрен знает, еще чего ей не дал. Все! Из грязи помойной вынул, с фабрики, блин, из казарм. Там, знаешь, до сих пор крысы величиной с поросенка бегают. И клопы есть, представляешь? Ты когда последнего клопа в своей жизни видел? А там есть!  Вытащил я эту Матильду двадцатиоднолетнюю оттуда. И на тебе, девочка, дворец четырехкомнатный в центре и денег сколько хочешь… И живи, курица, плоди детей, радуйся! Учись, где вздумается. Чего еще надо-то тебе, дурында? Нет, бля, ты — плохой, ты меня душишь, старый ты и скучный — я еще жить хочу, плясать и тусить по ночным клубам. Молодых чтоб мачей черножопых побольше, мать их  ети! Иля, все бабы — сволочи! И старые и молодые.
—  Наливай, давай! Чего слюнями-то брызжешь? Радуйся — легко отделался. А родила б она тебе, к ребенку бы привык, а потом тот же конец… Вот и остался бы и без квартиры своей, и без машины…И без ребенка, которого любишь. И потом она тебя этим ребенком бы всю жизнь по голове била. Бабы — они такие:  в слабостях мужских хорошо разбираются. И жил бы ты с постоянным чувством вины, которое заливал бы да заширивал… Бабло, шубы, да барахло просрал, да не хрен ли с ними?  Посмотри там лещей — по-моему, пора…
Дима надел голицы и поднял крышку коптилки. Лещи лежали на решетке, словно отлитые из бронзы украшения для древнего храма Посейдона.
— Готовы, красавчики! Давай, бутылку добьем и пойдем купаться, а?
— Давай!
Ближайший к нам пруд был вырыт в годы оны,  при участии юного Васи Кузьминкина, поэтому звался, естественно, «Кузьминкинским». Вася — ныне пожилой мужик лет восьмидесяти, народ с пруда гонял, сколь мы себя помнили. Но как-то его не очень боялись — он здорово  хромал, а с годами еще и ослеп, и вообще перестал выходить из огорода. Но орать оттуда матерно на отзвуки плескающейся в воде детворы словами «Валите на хер! Это мой пруд!» не переставал. Крепкий орешек!
На пруду роилось человек восемь деток — от подростков до откровенной мелюзги. Они бултыхались в воде и копошились в песке у мостков. Жара стояла под тридцать, и дети с пруда просто не уходили с утра. С недалекого огорода, как всегда, доносилось  что-то непотребное стариковское  про принадлежность пруда и нарушение священных прав собственности. Но это были уже не те крики, какими Вася чихвостил нас в пору детства, а скорей стенания и мольбы.
Мы с Димой сбросили шорты и полезли в уже взбаламученную десятками детских ног и рук теплую, как парное молоко, воду.  Пруд был довольно большой; дальше, на глубине, было совершенно чисто — там били родники, обжигая своим холодом разгоряченные ноги и животы, и этот контраст воды на жаре особенно радовал нас. Мы плавали долго и истово, разгребая перед собой воду со стайками  шустрых головастиков.
Смешно! Как в детстве… На минуту я даже забыл о том, что я — взрослый мужик. Мне уже сорок восемь и жизнь почти прожита, а вот ничего лучше этого пруда с головастиками в ней так и не случилось.
Я лег на спину и застыл на воде, разглядывая пуховые подушки облаков на голубой простыне неба.  Где-то там, наверное, есть Бог, и он нас хранит. Хранит вот эту до боли родную деревню, наших стариков, Васю Кузьминкина, Димку-наркомана, этих визжащих  купающихся детей… Я хочу, чтобы все, что я имею и вижу сейчас, никогда не исчезало, и все мои близкие — родня и друзья — были живы вечно. Я понимаю, что так  невозможно, но хочу этого больше всего на свете, пытаясь сохранить краткий период добра и радости, все наши вечерние посиделки, песни, баню, копченых лещей и бесхитростную собаку Лору…
Я хочу как можно дольше оставаться здесь «младшим», я хочу, чтобы рядом со мной были «взрослые люди». Пусть они и дальше принимают решения, отдают нам несложные, уютные приказы, поругивают меня за неудачи и глупости…Ведь когда их не станет, «взрослым» стану я, и это будет уже законным, юридическим оформлением периода окончания моей жизни. Как ни странно, как ни больно мне жить на белом свете, но я не хочу умирать. Я хочу оставаться молодым и красивым, я хочу пить водку, вожделеть красивых и умных женщин, петь песни под гитару, коптить лещей и купаться в «кузьминкинском пруду» до посинения под привычную ругань инвалида Васи.
Ко мне подплыл Митька и схватил меня за ногу. Мы стали барахтаться и орать как придурки, ныряя в глубину. Холодные родниковые струи с самого дна врезались под трусы, освежая наши самые нежные места. А мы, словно Ихтиандры, все ныряли и ныряли, тщетно пытаясь достать дна.
Внезапно с берега громко заголосили.  Ребятня махала нам руками, указывая на что-то в воде. Димка рванул туда, я — за ним. Там, на «бездонном омуте», около старого сломанного трамплина для прыжков бешено барахтался маленький мальчик со светлой головенкой.  Через пару секунд головенка пропала, Димка сильно поплыл туда,  резко нырнул в его сторону, я тоже.  В глубине ничего не было видно, тщетно шарили руки и ноги  вокруг себя, пытаясь ощутить скользкое детское тело, но так ничего и не нашли. Я вынырнул наружу с открытым ртом и увидел Митьку — он  уже тащил ребенка к берегу.  Глаза спасенного вращались, не понимая что к чему, и он хрипло кричал, хлопая по воде руками.
Дима вытащил ребенка на берег и посадил рядом с собой на песке, хлопая его ладонью по спине. Тот привалился к мужчине, а потом громко и изощренно закашлялся. Кожа пацана была бледной и синюшной, в гусиных пупырышках. Его трясло от страха и холода. Мальчика  обступили друзья, трогали, тормошили, терли полотенцем, а малыш слабо улыбался и все стукал себя ладонью по груди, пытаясь откашляться. Он так и не заплакал — мужчина.
Через пять минут «утопленник», покашливая, уже опять прыгал по воде.
Димка отвернулся от детворы, лег на спину и закурил, молча глядя в голубое небо.
Я стоял по пояс в воде, смотрел на него и понимал — мой друг тоже сейчас думает о Боге, о сохранении  нашей деревни, мира, спокойствия и хрупкого равновесия в нем…
И он тоже ни по чем не хочет становиться «взрослым».

***


<<<Другие произведения автора
(10)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019