Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
А еще я надеюсь, что ты, Человек Который Все Может, умеешь читать мысли, потому что все это я думаю. Я не умею писать.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 192
529/257
 
 

   
 
 
 
Иванов Юрий

Черная дыра

I.

Батальоны готовились к атаке. Два десятка Т-34 и четыре горбатых американских «эмчи»*, съезжая с откоса большака, спешно выстраивались в длинную шеренгу перед замерзшим, бесснежным травяным полем.
Между измазанными кое-как серо-белой краской машинами сновали черные фигурки командиров. Они махали руками и лаялись на тупоголовых механиков, что ставили сейчас свои гробы на узком пространстве за придорожным подлеском и вкривь и вкось. Ни соблюдение дистанции, ни строгость параллельности построения, соответствующие военным канонам и стратегической гармонии предстоящего боя не входили в планы невыспавшихся солдат.
Когда в расположение ворвался грязный «виллис» с начальством, мельтешенье рук и мат сделались еще сильнее и отборнее, грохот моторов и стук гусениц — еще громче, а ерзанье танков по заскорузлой земле — еще безнадежнее.
Серый утренний свет мелко штриховал мутной пастелью темно-зеленую хвою придорожных елей. Хмарь тусклого неба смешивалась с уходящим вверх сизым чадом дизелей, с дымками последних самокруток, с паром дыхания и остатками тепла съежившихся в стылых коробках экипажей, стекая на поле прозрачными языками тумана.
В декабрьском морозном воздухе, далеко-далеко за полем, в трех километрах от танков, чуть дрожа, как миражи, чернели срубы домов, топорщилась щетина кустов и молодого березняка с зубьями покосившихся деревенских плетней. Кое-где мирно тянулся вверх дымок из печных труб. Вокруг были белорусские, совершенно неотличимые от русских, дали — такие же расхристанные поля, унылые низины и холмы, вперемешку с неровными островками растительности, голыми перелесками и разбитыми проселочными дорогами.
Прямо в середине деревеньки высился огромный остов засохшей вековой липы — маяк для двух десятков стальных сухопутных крыс, что рассерженно рыкали сейчас на позициях, злобно исторгая из себя дым и качая недоуменно усами своих длинных антенн.
Поднялась на насыпь серо-зеленая колонна пехоты, рассредоточиваясь за машинами для атаки. По команде солдаты нехотя полезли на броню небольшими группами, неуклюже срываясь стылыми подошвами кирзовых сапог с покатых боков железных коробок, подстилая под тощие зады полы шинелей и, недоверчиво гнездясь на ледяных танковых глыбах, словно пухлые зимние воробьи на коньке крыши.
Скопившаяся утренняя злость, ожидание тяжелого боя, сводили нервной судорогой скулы, сушили гортани и заставляли урчать голодные желудки солдат. «Ну, когда же, ну, давайте же уж…!» — нетерпеливо думал каждый. Ибо чека намеченного прорыва была уже выдернута, и никто ничего изменить уже не мог.
Все они, маленькие зеленые и черные человечки, сидящие «на» и сидящие «внутри», были обречены на выполнение приказа. Чтобы выжить им необходимо только везение — тонкая и непостижимая субстанция в игре с бессовестной смертью, которую невозможно победить честно. Ее можно лишь обмануть или, отдав себя на попечение сильных мира сего, плюнуть на все, и просто положиться на уготованную человеку судьбу.
Где-то далеко сзади, наконец, загрохотало — по деревне начали бить орудия. Черное поле перед деревней разом вздыбилось сполохами огней, дымами разрывов и кусками мерзлой земли. Передний командирский танк, слегка провернувшись на левой гусенице, резво двинул вперед — прямо на эти разрывы, на вековую липу, на черный кустарник, на беспомощные деревянные домики далекой деревни. Наконец-то!
Танки пошли вперед, всё набирая и набирая скорость, рисуя на ткани мороженой земли параллельные линии замысловатых швов. Съеживаясь в дымах машин, эти линии казались стрелами на штабной карте. Они шли строго на запад, туда, куда уже два с половиной года смотрели глаза каждого советского солдата и командира.
— Двенадцатый, двенадцатый! Ипатов! Чего жметесь, ур-роды, сзади четвертого? Вперед, бога душу мать! Вперед! Дистанция между машинами — тридцать пять! — в эфире зло хрипел знакомый голос капитана Самохина, командира роты.
Старшина Колька Ипатов со своего командирского кресла в башне легонько пнул механика по спине и заорал по внутренней связи:
— Давай, Анатолий Ефремыч, давай! Трясешься, что ли? Очко жмет? Дави на газ, правее держи! Дистанцию, дистанцию, папаша! Заряжающий! Осколочный! Шевелитесь, черти! Не прятаться! А то осерчает ротный — и до штрафной недалеко…
Заряжающий, худой молчун Мишка, услыхав про штрафную, дернулся и неловко ухватив длинный снаряд в охапку, пыхтя, завозился у орудийного приемника.
«Готов!» — наконец выдохнул он. Колька недовольно ответил:
— Ш-ш-шустрей крутись, телепень, мать твою! Не доживем с тобой и до штрафной. Поворачивайся и рот закрой, здесь ворон нету!
Колька злился на свой экипаж. Что мех, что башнер — вроде опытные танкисты, а странные какие-то. Хмурые, молчат все время, и пригибаются от любого шума… Одним словом, шуганые. Он получил танк из ремонта с неполным этим экипажем всего два дня назад. За две недели до этого его машина сгорела в боях за город Жлобин. Прохлопали немецкую самоходку в засаде. Его ребята, с которыми прожил бок о бок четыре месяца Смоленской операции, погибли разом, а ему повезло — выскочил, и ни царапины.
Две недели старшина маялся без машины, как неприкаянный. Прибился к технарям — приняли. И земляка своего Колька встретил. Очкарик-моторист Антоха из Крестов, почти сверстник. Обрадовались, все вспоминали танцы в саду на набережной. Так что пока их девятый танковый корпус перебрасывали на север, было о чем и поговорить, и чего пожрать. И свой девятнадцатый день рождения он отметил в техроте. Пусть не пышно, но… отметил.
Старшина мог считать себя везунчиком — почти полтора года на фронте, четыре раза горел — и ничего… Морду немного осколками посекло, да шею опалило — и все. Уже была и «Звездочка» и «За отвагу» — бывалый. Этому ремонтному танку в отметинах снарядов с грубыми пластами сварки на корпусе он искренне радовался, хоть «Сормовский урод» наверняка уже побывал в качестве гроба для кого-нибудь из прежних обитателей. И неполному своему экипажу радовался тоже.
«А новенькие-то, похоже, трусоваты… Мишку-башнера, вообще трясет — контуженый, что ли? А этот дедун-кряхтун Анатолий Ефремыч, все норовит позади строя… Или просто опытен, папаша? Эх, не успели мы ни поговорить, ни познакомиться как надо, ни толком каши пожевать, ни водки выпить. А тут на смерть вместе. Ладно, посмотрим…»
Неровная цепь стремительно надвигалась на чужие окопы. Оборона здесь была не очень. Так себе оборона. Неполная батарея противотанковых орудий, огрызалась редкими выстрелами, пехота из окопов как-то жидко отсекала десант. Редкие пулеметные очереди немцев уже несколько раз брякали по башне. Ухали мины, разбрасывая осколки по немыслимым траекториям, ударяя монетками по железу.
«Бинь-бань-динь…» — звенели смертельные пятаки и гривенники. «Трям-трусь-трум…» — шлепали рубли и червонцы. — Нате вам, товарищи! — Спасибо, не надо, господа…
Красноармейцы давно свалились с брони и теперь, беззащитные, падая и вставая под окрики командиров, бежали под огнем по полю, стараясь держаться за спасительными щитами машин.
Тридцатьчетверки и «шерманы» катились хорошо, еще немного и ворвутся в окопы перед деревней. Но тут, из низины, за зарослями кустарника, навстречу правому флангу наступавших, выкатились сразу пять танков. По рации полетело взволнованное: «Танки справа! Четверки, нет, — «Тигр»!!!» Сразу же за выкриком, вспыхнул костром горбатый «эмча», крайний в цепи.
Колька смотрел в перископ на немцев — нет, это не «Тигры», — обычные Pz-IV. А «Тигр»? Есть он или нет? Если есть, тогда все может принять совсем другой оборот. Ну, где же он, гад? Обознался, что ли, ротный со страху?
Старшина нервно завертел головой.
Соседняя «коробочка» вдруг взорвалась прямо на ходу. Чужой снаряд пробил полупустой бак: рванули пары солярки, выворачивая броневые листы борта наружу. Она еще неслась по инерции, исторгая из себя пламя, потом, воткнувшись в воронку, пыхнула черным и завалилась набок, крутя гусеницей с застрявшим в ней пучком прошлогодней травы. Ох, прощайте, ребята!
Тут же, чуть дальше, вспыхнул еще один танк, а там еще. Это была уже работа «Тигра». Его злая скорострельная 88-миллиметровая пушка вышибала дух из наших жестянок за один выстрел в любую часть корпуса и башни — за полтора километра.
«Да где же он, черт его побери? Перебьет же всех, на хрен! Отходить надо…»
Как и все танкисты, Ипатов панически боялся «Тигров». Что-то в этих танках было странное и завораживающее. Неподдающееся человеческой логике, что ли. Их габариты в два раза превышали размеры тридцатьчетверок. Даже при слове «тигр» ему мгновенно представлялись желто-красные глаза с вертикальным зрачком — глаза чужого, холодного и потустороннего существа, пристально смотрящего на него, на свою еще живую жертву или пищу, если точнее. Пока еще живую, временно… Большой змей и маленький лягушонок Коля с деревянной саблей… Бр-р-р, не-на-вижу!
Кто-то умный выстрелил вперед дымовую завесу, потом еще и еще: густой дым стал затягивать поле перед наступающими танками, прикрывая их от убийственного огня. Самим тоже стало ничего не видно. Вентиляторы стали засасывать дым в отсеки.
Сигнала к отходу не было, батальон продолжал двигаться вперед. Внизу Ефремыч сначала слепо прижимал башку к мутному триплексу, затем приоткрыл люк и почти высунулся из него. Однако скорости мех не сбавил — наоборот, напряг машину до предела. И правильно — спастись можно только в движении.
— Давай, батяня, вертись!!! М-миша! Подкалиберный волоки живее, руки твои кривые отгрызу! — уже просто психовал командир, двигая башней и озираясь в молоке дыма слепым перископом. В боекомплекте танка было всего два подкалиберных снаряда — дефицит страшный (только под роспись!), но пробивная сила все же была посильней простого «болвана». Тут не до подписки, мать ее…
Неожиданно дым рассеялся, и в окуляре прицела, прямо перед Колькой в пятидесяти метрах, дымя гарью, возник знакомый до спазмов в животе силуэт «Тигра». Немец пятился по примятым кустам назад. Его тупая башня тоскливо поворачивалась в сторону его тридцатьчетверки, и огромное хищное орудие, вот-вот должно было сфокусировать свой взгляд на русском, что так неаккуратно выскочил из дымовой завесы и сейчас пер на него на предельной скорости.
Старшина помертвел. Никаких шансов при встрече с «Тигром» не было. Ни единого. Выстрел «восемь-восемь» в упор расколет тридцатьчетверку, как гнилой орех. С таким же прощальным треском.
— Ну, чего же ты ждешь-то, сво-о-олочь? — запело в животе деревенским речитативом на мотив «Ну, на кого же ты нас, родненькай, покину-у-ул…» и странным холодом свело позвоночник. Перекрещенные руки на рукоятках прицела и поворота башни онемели.
Обычно резкие и быстрые извилины командира будто склеились. Они вяло забуксовали и грустно потянулись вслед за смертельной черной дырой вражеского орудия. Все существо, вопреки логике, оцепенело в ожидании неминуемого удара болванкой по броне, и это ожидание смерти было невыносимым. Что-то тикало в голове: «Сей-час, сей-час…» и хотелось, чтобы все поскорее закончилось, пусть даже так.
Отупевший мозг медленно тонул в какой-то грязной, мокрой и теплой жиже ступора. Все в человеке перестало думать, слышать, чувствовать и даже дышать. Остановилось время, и только медленно подрагивающий ствол вражеской пушки отсчитывал тонкой стрелкой часов последние мгновения экипажа.
Ревущая машина сильно подпрыгнула. На старшину кулем повалился Мишка-заряжающий, нечаянно ударив его шлемофоном в лицо, и тут же спасительная боль из глубоко прокушенной нижней губы живительно впилась в онемевшее лицо и загипнотизированный мозг. Отрезвленный командир визгливо заорал вниз, сильно ударяя механика сверху ногой по голове и левому плечу безо всяких церемоний: «Толя, ёшь твою мать, влево, резко влево!!!»
Дымивший немец, по всему, был слегка неисправен. Видимо, не хватало мощности на быстрый проворот огромной башни двигателем, и сейчас немецкие танкисты вращали эту тушу вручную. Это и спасло. Кто помог, Бог или престарелый мех Ефремыч, только тридцатьчетверка неожиданно почти взвилась на дыбы от резкого тормоза и, как пришпоренная лошадь, скакнула в сторону, резко остановилась, встав на дыбы. Болванка «Тигра» с воем ушла в дым. Не думая, почти машинально, Колька дернул за механизм поворота башни, та, как-то сама собой, точнехонько свернула вправо и чуть вниз — в черный борт с белым номером 101 и изображением эмблемы в виде мамонта с поднятым хоботом.
— Выстрел! — сам себе скомандовал Колька и вмазал по спуску.
Подкалиберный, буквально в упор, звонко вонзился в немца, разорвав единственное доступное для убийства место железной коробки «Тигра». Тот дрогнул всем своим чудовищным телом, и многотонная башня от подрыва боекомплекта поднялась в воздух, завалившись по броне вниз, обнажая свои уже беспомощные и жалкие внутренности: искореженные сиденья, рамы, сорвавшийся орудийный откатник, какие-то подшипники, провода и разорванные тела своих верных танкистов… Пар от выплеснувшейся кислоты аккумуляторов едко закручивался вверх белым водоворотом, словно уходящая на небо танковая душа.
Все было кончено. Человек обманул смерть, принеся в жертву других пятерых людей. От удивления безносая хлопнула в ладоши, и стоящая на краю деревни конюшня развалилась от чьего-то снаряда. В небо взвилась солома, пыль, гнилушки стен и послышалось жалобное ржание погибающих под обломками лошадей.
Не пришедший в себя Колькин танк на полной скорости выкатился на окопы немецкой пехоты и с ходу перепрыгнул через них, крутя башней из стороны в сторону.
Старшину колотило. Он так и не отпустил зубами прокушенную губу. Сердце его тряслось словно в лихорадке и глядя в перископ на разбегающихся из-под молотящих мороженую землю гусениц серых солдат, он не совсем понимал, что происходит. В голове продолжало тикать: «Сей-час, сей-час…»
А небольшая противотанковая пушка в ста метрах на линии окопов лихорадочно разворачивалась сейчас тремя шустрыми немцами в его сторону.
Сделав над собой усилие, Колька пихнул ногой механика по левому плечу, тот, привыкший к такому обращению в грохочущей коробке, выдернул на себя левый рычаг трансмиссии, и танк, развернувшись боком к фронту, резким юзом рванул по линии окопов на смельчаков-артиллеристов.
— Осколочный! — приходя в себя, заорал Колька заряжающему. Тот не сплоховал, снаряд быстро въехал в приемник, — Ага! Вот я вам, сволочи! За все! За Родину, мать ее за ногу! Кор-роткая, Ефремыч!!!!
Не сумев выровнять прицел, Ипатов, тем не менее, выстрелил в сторону орудия осколочным — не попал, но солдаты попадали на землю, укрываясь от железного града, и через несколько секунд танк ударил по хрупкому орудийному скелету. Механик чуть крутанулся на орудийных позициях и выровнял машину по направлению к отступающим.
Колька снова и снова стрелял из орудия, потом давил на педаль спаренного пулемета и жарил по серым фигуркам в холодном поле. Снаряды и пули улетали в деревню, рвали на части жалкие домики, некоторые падали в скопления солдат бело–черными вениками, устремленными в небо, разбрызгивая смерть вокруг себя. Спасаясь, немцы ложились прямо под гусеницы. А танки продолжали идти вперед, преследуя отступающих, молотя по ним визжащими осколками и дробной ненавистью пуль.
В деревне немцы, падая и путаясь в полах шинелей, стали поднимать руки, оборачиваясь к стаду железных монстров и прося пощады. Но безумная орда не знала такого слова. Радость от прорыва, от того, что оборона оказалась слабее, чем думали, от того, что немецких танков было немного, радость военной удачи, неистребимая человеческая ненависть сильного к слабым, желание затоптать ногами все, что совсем недавно вызывало безотчетный ужас — все это сейчас давило на рычаги тяжелых машин и спуски пулеметов и орудий.
Когда машины Колькиной роты, давя и расстреливая бегущую пехоту, вырвались к подлеску за деревней, оттуда навстречу русской цепи вновь раздались лающие звуки «восемь-восемь», и группа немецких танков из зеленой самоходки, «трешки» и размалеванной белыми полосами «Пантеры», двигаясь по картофельникам, открыла частый огонь по наступающим. Немедленно два любимых всеми «американца» вспыхнули фосфором, за ними остановилась, клюнув стволом, тридцатьчетверка.
Из машин стали выпрыгивать танкисты, сбивая огонь с тлеющих комбинезонов и падая в дымящиеся воронки. Один из них опустился на колени, вращая головой. Лицо его было совершенно черно. Выжженные глаза искали пропавший вдруг свет, а руки, со сползающей лоскутами кожей, тянулись к небу. Из слипшейся щели рта вырывались кровавые пузыри. Чьи-то руки втащили его в воронку, и он пропал из виду.
Но фашисты проиграли. Все было напрасно и не по-немецки глупо. Враг вступил в бой с марша и сейчас находился в невыгодной позиции. Какой-то неумный начальник срочно перебросил их с другого участка на затыкание дыры прорыва, пригнав сюда на верную гибель. Они опоздали — спасать уже было некого. И себя им было уже не спасти.
Немцы немедленно получили град ответных бронебойных зарядов в лоб. «Трешка» тут же запылала высоким огнем и взорвалась, а самоходка стала пятиться назад. Через несколько секунд была подбита и она. Лишь «Пантера», оставаясь в одиночестве, стоя за тыном загона, била и била по наступающим танкам, не обращая внимания на прямые попадания русских снарядов. Пушки Т-34 не были способны издалека пробить ее толстую броню, усиленную фрагментами гусениц. Они, словно толпа тощих крестьян с топорами, подбирались к рыцарю в латах на убойное расстояние с разных сторон. Они знали: один в поле не воин, даже если он одет в броню от самого Круппа.
Вот еще одна машина загорелась, вот другая застопорила ход так, словно выдохлась. Но стая все ближе и ближе приближалась к краю деревни, непрерывно стреляя по ненавистному животному. И оно, наконец, сдалось — попятилось на форсаже назад. Фугасом ему сорвало правую гусеницу и машину немедленно развернуло почти задом к русским танкам на твердой, как камень, земле. И сразу же два или три снаряда осами вонзились в башню, борта и моторное отделение. «Пантера» задымила и взорвалась. Выскочивших из костра танкистов безжалостно расстреляли из пулеметов.
Господи Иисусе, неужели ты все-таки есть, и сегодня ты на нашей стороне?
Оставшиеся танки миновали покинутую немцами деревню, продрались через огороды на холме и нырнули вниз к двум замерзшим прудам, за которыми раскинулось длинное узкое болото с камышами.
Прямо перед Колькой кто-то на «американце» сдуру попытался на скорости перескочить на тот берег болота, но «эмча» безнадежно застрял в мешанине льда, вялых кувшинок, лопухов и кустов, торчащих из вывороченного гусеницами илистого дна. Из люка высунулся командир, спрыгнул на броню и, выругавшись, смачно плюнул в тухлую воду болотца. Из люка механика выросла усатая голова на длинной шее. Матюкнулись. Люк обиженно захлопнулся. Умная черепашка дала задний ход и медленно-медленно поползла к берегу.
— Рота, стой! Стоим пока, — рассредоточиться! Ждем приказаний, — раздалась долгожданная команда. Голос ротного был хриплым и усталым. Тринадцать живых танков, разгоряченные гонкой за смертью, нехотя пятились обратно на кручу, инстинктивно жались к зарослям кустов, к голым яблоням и стожкам, словно не веря в свою победу и ожидая смертельных ударов от еще живых врагов. Но никаких врагов уже не было. Сзади машин дымила деревня, слышался женский вой, кудахтанье потревоженных куриц, лай одинокой собаки и автоматные очереди.
А впереди была только пустота и бесконечность: за частоколом лесополосы — опять поле и, наверное, где-то там еще одна похожая деревня, а за ней — еще одна, и еще…
Никто в пылу боя и не заметил, что с неба давно уже идет долгожданный снег. Густой, жадный. Белые снежинки парашютиками спускались на шершавую, сухую броню и нехотя таяли на ней, словно чего-то ожидая… Они жирно покрывали тоскующую по покою голую землю, заматывая ее раны и ожоги в белые коконы безмолвия.
Подошла грязная и израненная пехота, сгоняя немногочисленных пленных в кучу, подъехал бронетранспортер с кухней на прицепе, ремонтные тягачи и санитарные машины. Потом заявился знакомый виллис с начальством. Открывались с лязгом люки машин, оттуда выглядывали закопченные призраки в черных шлемах и ватниках, и недоуменно смотрели на белый свет. Батальоны начинали подсчет своих немалых потерь.
Когда замолк, наконец, рев дизельного «циклона», Колька откинулся назад на сидении и тихо выдохнул: «Жив…». Он чуть потерся о холодную броню лбом, взялся за орудийный затвор и потянулся наверх. Откинув люк, он вылез наружу, щуря мутные от гробового сумрака, глаза. Шлем задрался на затылок, обнажив стриженную мальчишескую голову.
Белый свет неба и тишина падающих снежинок показались ему неестественно яркими, волшебными и какими-то инопланетными. И показалось, что вот сейчас, там, впереди, в пустоте и немоте неизвестности, пронесутся вдруг сани Деда Мороза. И когда они проскачут, все станет так, как раньше. И не будет больше никакой скотской войны, обугленных танков, искореженных пушек, мертвых солдат, плачущих женщин и разгромленных человеческих жилищ. Так, как раньше… И мама будет рядом, и бабушка. И сказки на ночь, и теплые носочки, и тихий, ласковый голос отца… А под пахучей елкой — таинственный и долгожданный подарок.
Колька чувствовал, что что-то сегодня произошло… Только вот что? Он никак не мог поймать эту свежую и задорную мысль, мазавшую его беличьим хвостом по наполненным слезами глазам. Она была ни о чем, мысль… Она лишь давала ощущение покоя, мира и единства с природой. Он знал, он верил, что жизнь его будет бесконечна, и завтрашний день неизбежно наступит, и он вернется домой.
Ведь все же очень просто — просто жив, просто смотрю на снег, просто пахнет едой от кухни и просто побаливает нижняя губа… И где-то там, позади, поверженное чудовище. И все другие чудовища, что встретятся на пути, будут повержены. Потому что он никогда не умрет.
Колька потер рукой свою грязную щеку, облизнул прокушенную губу и улыбнулся.

___________________
(*) Эмча – американский танк «Шерман». Шифр его модели М4А2 русские читали буквально - «эмча».

II.

— Эх, мой мальчик, войны не начинаются просто так. Это угодно Богу и им же предопределено. Он в один миг сделал сумасшедшими целые народы и страны, и они просто возжаждали начала этой бойни. Причем, и немцы, и русские в равной степени. Всем вдруг стала нужна война. Нам повезло: мы выиграли ее начало, русским же повезло больше — они выиграют ее конец. И это тоже предопределено. Русские уже далеко не те, что раньше. Теперь они не убегают от крика «Немцы!» — они обрадованно спрашивают: «Где?» — командир 2-й роты 501-го отдельного тяжелого танкового батальона СС оберштурмфюрер Дитер Лауниц воткнул окурок сигареты в пепельницу, вырезанную из донышка латунной гильзы, и откинулся на деревянный топчан, тупо глядя на грубо отесанные бревна наката блиндажа.
— Господин обер-лейтенант, все не так плохо. Мы крепко стоим на ногах. У нас самые лучшие танки, за нами вся Европа. Почти половина Белоруссии и Украины в наших руках, и вряд ли русские отвоюют их в ближайшие годы. И я уверен, фюрер готовит новое наступление, — унтерштурмфюрер Клаус Кюн обиженно шмыгнул носом и, смутившись, зачем-то снял черную пилотку.
— Наивный юнец. Русские вышвырнут нас из своих пределов через какую-нибудь пару-тройку месяцев, попомните мое слово. Германия давно потеряла воинский дух и вместе с ним почти всех армейских профессионалов. В офицерстве сплошь вы, молодежь, под командой которых резервисты–очкарики да вчерашние толстожопые бюргеры. А вы, молодые, даже не понимаете сути войны. Суть ее проста: долгая служба, нудная работа, грязная профессия на всю жизнь. А вы относитесь к ней с точки зрения крестьянина, взявшегося за вилы, или с высоты лестницы пожарного, спасающего горящий дом. Странно, романтический душок русские вышибали из вас не раз, а вы все равно о чем-то мечтаете. — «Дойдем до Урала! Сотрем в порошок!» — Здесь нет места романтике, запомните это, и это вам поможет. Никаких эмоций, только тяжкий труд. Вы пришли на смену нам. А мы где, Клаус? Мы, лучшие из лучших солдат? — Дитер приподнялся на локте и вперил взгляд в еще юное лицо лейтенанта с мягкими светлыми усиками над розовой верхней губой.
— Ты что, не задумывался на чем стоит твоя карьера? Она — на наших костях. Мы, старики, все уже здесь, в России, в ее мороженой земле, в болотах и тайге. Она сожрала нас. Неужели вам, восемнадцатилетним мальчишкам, не жутко от ощущения и вашего надвигающегося конца?
— Мне девятнадцать, господин оберштурмфюрер. И я не мальчик. Я в танке с осени сорок второго… И знаете, господин Лауниц, я не верю, что меня убьют. Не могу представить этого человека, — зрачки лейтенанта сузились, губы сжались, и он дерзко глянул в глаза командиру.
— Детский сад, ей-Богу! Ваша бравада, Клаус, стоит только на отрицании очевидного. Да вы этого человека никогда и не увидите. Только черную дыру его пушки. Что я вам объясняю, вы же это знаете… Потому что ничего, кроме этой войны не видели. Мама, детский велосипед, игра в мячик во дворе и… война. Молодежь продолжает играть, не осознавая, как это все ненормально. И танки — ваши игрушки… А ведь это — вся ваша жизнь. И никакой другой вы не видели. Вы практически стали мутантами: блиндажи, окопы и боевые отделения машин для вас норма, черт побери! И все мысли ваши тоже о войне. Но мутанты тоже смертны, Клаус… Боже, кто будет жениться, растить детей, сочинять стихи, ставить пьесы, сеять поля и строить дома на Земле? Наши фрау, поддавшись пропаганде, продолжают рожать от немецких солдат только новых солдат, — Дитер хмыкнул, повернулся на топчане и положил руки за голову.
— Ладно, чего зря болтать? Пройдитесь-ка, лейтенант, в техроту. Посмотрите, как там двести четырнадцатый из вашего взвода. Успеют они до завтра водрузить башню на этого недотепу? А то что-то мне сегодня не по себе, стариковская интуиция, знаете ли. Как бы не было беды...
Когда Кюн ушел, Лауниц нервно засмеялся и потер тыльной стороной ладони грубый шрам на лбу: «Старик, мать мою… Двадцать шесть — и уже старик. Шрам чешется, зараза. И всегда к одному и тому же — к атаке русских танков. Неужели опять?». Лоб его мгновенно покрылся испариной, и что-то сжалось вверху живота.
Он с бессильной злостью ударил кулаком по доскам блиндажа — шурша посыпался песок, и кто-то в окопах истошно закричал: «Воздух! Воздух! Русские идут!»
Снаряды и авиационные бомбы безжалостно коверкали изумрудное цветочное поле, холмы с редким березняком и остатки щебеночной дороги, уходящей за горизонт. Налет был силен. Артподготовка русских шла уже полчаса, пикирующие бомбардировщики и штурмовики, налетая черными волнами бесовских каруселей, терзали немецкие оборонительные позиции, рвали проволоку заграждений, засыпали землей окопы пехоты и разбивая укрытые маскировочной сеткой орудия.
Несколько бомб упали в расположение тяжелого танкового батальона СС, рассредоточенного в лесу в километре за позициями пехоты. Два «панцера» уже густо горели, демаскируя укрытия. Ревя мотором, к крайнему подошла техническая БРЭМ, и люди в черном из шланга стали заливать моторное отделение. «Тигр» удалось спасти. От второго же танка вдруг резво побежали солдаты, и через мгновение он ухнул от подрыва собственных снарядов. Вслед за вертикальными столбами пламени по лесу полетели сорванные крышки стальных люков, тупо громя белые стволы стройных березок, но, слава Богу, никого не задело. Запылала маскировочная сеть и подсохшие ветки, наваленные на броню. Солдаты дружно начали таскать ведрами воду от технички, и пожар удалось заглушить.
Наконец артподготовка кончилась, и самолеты больше не возвращались. Стало тихо. Резкий переход от оглушающего орудийного грохота к полной тишине неизвестности сильно давил на психику. Казалось, вот сейчас кто-то непонятно огромный наступит стоптанным ботинком прямо людям на головы и вдавит всех в теплую июньскую землю Белоруссии. И не будет больше ни солнышка, ни ветра, ни голубого неба, ни их, глубоко впрессованных в чужую почву, их потеряют навсегда и жены, и матери, и даже сам Господь Бог. И все понимали: нет, и не может быть спасения от этого рыжего потертого ботинка Сатаны.
Наваждение разом закончилось дальним ревом десятков танковых дизелей. На позиции шел вал русской бронетехники, ухали пока еще непристрелянные пушки. Снаряды, ложась в отдалении от окопов, расшевелили в оборонявшихся съежившееся, было, желание спорить с судьбой. По окопам разнеслись выкрики унтер-офицеров. Солдаты придвигали поближе к себе гранаты. Где-то бессмысленно застучал пулемет МГ, потом резко, словно устыдившись, затих. Орудийные расчеты 57-мм противотанковых орудий, выкатывались из укрытий на прямую наводку. Минометчики расставляли ноги своих грозных труб и прицеливали их в небо. Сзади, из леса, с ревом начали выкатываться танки и бронемашины, отползая по окраинам в разные стороны, но не высовываясь в поле, а пытаясь — по возможности — быть менее заметными. Над позициями пронеслась восьмерка долгожданных «Ю-87» в сопровождении истребителей, и сражение началось.
Командир взвода Кюн, по окончании артналета, получил приказ скрытно выйти во фланг атаковавшим русским. Два «Pz-VI» и одна «Пантера» медленно выползли на узкую лесную дорогу, проехали по ней около километра и через заросли молодого осинника продрались к краю леса. Там танки нырнули в ложбину между пологими холмами и через шестьсот метров подобрались к большому полуразрушенному сенному сараю. Спрятавшись за стенами, они развернули орудия в сторону русского наступления.
Подозвав по рации командиров машин, Клаус схватил бинокль и выскочил на яркий полуденный свет. Взобравшись под ветхие стропила сарая, он оглядел предстоящее поле битвы. Русские просматривались хорошо. Здесь его машины имели замечательную позицию: правый фланг противника был открыт, танки мчались всего в километре от него. Унтерштурмфюрер приказал командиру «Тигра» 212 вернуться к холму и с высоты открыть огонь, а сам остался за сараем. Он надеялся, что его взвод сумеет отвлечь значительную часть русских на себя.
Немецкая оборона здесь — не больше стрелковой роты. По мнению стратегов, лес и ручей с овражком должны были остановить наступающих. Но Клаус хорошо знал Т-34 — на скорости они легко могли преодолеть овраг, размять пехоту, и выйти в тыл основной оборонительной цепи. Это его тяжелым хищникам пришлось бы искать объезд или более пологое место. А эти русские были куда быстроходнее и проходимее.
И все-таки он был рад, что нашел хорошую позицию для обороны. Наблюдая в бинокль за противником, лейтенант все больше округлял глаза от удивления. Русских фланговых танков, что шли справа от него, было много, очень много. Он насчитал более сорока. Сборная солянка. Почти все Т-34 старого образца, «шерманы», легкие Т-60 и «валлентайны». А там, дальше, на основные позиции надвигалось еще больше сотни. Сзади них ехали еще и самоходки. Столько русской бронетехники в одном месте он еще не видел. Настоящая лавина для большого стратегического прорыва.
Он понял, что сегодня будет очень тяжелый бой и, все может статься, что последний. Лейтенант Кюн не знал, что началась крупная белорусская операция и слова «старика» Дитера Лауница окажутся пророческими. Девятая танковая армия красных в полном своем составе атаковала пространство, на котором сосредоточились лишь полторы неполных пехотных дивизии и 501-й тяжелый батальон СС.
С холма начал бить его 212-й. Орудие «восемь-восемь» с первого выстрела вышибло «тридцатьчетверку» из строя, потом еще одну. Клаус хорошо видел это со своего наблюдательного пункта. Пушка «Тигра» плевалась снарядами быстро. Молодцы, ребята! В ответ на огонь, русские развернули часть машин прямо на него. Ударили и их орудия. Одним снарядом накрыло стожок соломы неподалеку.
— Надо уходить отсюда. Пора за работу. К бою! — он выкрикнул приказ командиру «Пантеры» 213, спрыгнул в пыльное сено и в два шага вскочил на броню. Механик немедленно дал газ, взревел мотором, и тяжелый монстр плавно тронулся с места, огибая угол сарая. Танк вышел на прямую наводку — впереди пехота делала отчаянные попытки остановить советский клин. Но тщетно… Через несколько минут в поле показались отступающие к сараю солдаты. Пригибаясь под тяжестью раненых, прячась от осколков и пуль, они падали и вновь бежали по открытому пространству поля к танкам с надеждой на помощь.
Кюн выкрикнул в микрофон механику: «Герман! Назад сдай метров сто, а потом по дуге влево к кустику. Видишь? От кустика начну вести огонь. Как понял?»
— Есть, командир! — ефрейтор Герман Ширах, отлично знал вверенную технику и был очень исполнителен. Настоящий немец.
Когда «Тигр» выполнил предписанный маневр, Клаус оказался чуть в стороне от наступавших. Три танка распределились дугой, что мешало русским сосредотачивать огонь в одном направлении. Уже четыре их машины перескочили овраг, когда по ним в лоб ударила 213-я. «Тридцатьчетверка» вспыхнула — снаряд пробил боевое отделение и, вероятно, достал до двигателя. Из машины никто не выбрался. Клаус приказал наводчику своей машины и командирам двух других по рации открывать огонь по переправившимся танкам. Вскоре все четыре русских «панцера» были подбиты.
По «Тигру» и «Пантере» открыли бешеный огонь все орудия противника. До них было около пятисот метров и 76-миллиметровые пушки «тридцатьчетверок» и «шерманов» не смогли причинить их броне смертельного урона.
Однако к скопившимся у оврага танкам подходили шесть новых машин русских Т-34/85, за ними шли две самоходки. Пушки этих сволочей лупили уже гораздо серьезнее старых. С ними он уже встречался и ничего хорошего от них он не ждал. Хоть броня у русских и оставалась по-прежнему слабой, но маневренность увеличилась, и крупный калибр жалил некогда неуязвимую сталь «Тигров» очень ощутимо. На расстоянии ближе тысячи метров тяжелые германские танки теряли все свои преимущества. Один из русских сейчас, ловко спрятавшись за подбитым «Шерманом», подкрался очень близко и прицельно вмазал по корпусу стоящей по центру «Пантеры».
Если бы не запасные траки на броне, то танк мог бы сразу же взорваться от этого попадания. Многотонная машина ощутимо дрогнула от удара 85-мм болванки. Она немного откатилась назад и замерла. Выстрел пришелся под маску пушки в сочленение башни с корпусом. Орудийный ствол качнулся и вдруг резко накренился вниз. Клаус понял — с ребятами что-то не то. Повреждено орудие, как минимум. И явно что-то еще. От этого «еще» ему стало не по себе.
Через полминуты молчания резко открылись люки и двое танкистов стали вытаскивать кого-то третьего из командирского люка. Из люков механика и стрелка никто не вылезал. Еще через минуту из башни повалил густой дым. «Пантера» 213 погибла.
И тут же корпус его машины содрогнулся — снаряд легкого и шустрого «Валлентайна» ударил прямо в лоб. Немедленно Клаус приказал открыть ответный огонь. Пушка рявкнула, противник немедленно вспыхнул, словно ожидал этого, и закрутился на месте. Чертова канадская зажигалка, путается под ногами.
— Герман! Давай задний, немного отойдем. Только медленно, парень. Плавно, плавно. Огонь!
«Тигр», двинув назад, выстрелил прямо в днище переваливавшей через канаву еще одной новой русской машине. Промах! Что за черт! Кто виноват —прицел или наводчик?
«Счастливый» Т-34 переехал преграду и на полной скорости рванул прямо к нему. У оврага уже скопилось около десятка подбитых коробочек. Мертвые, они прикрывали собой других, тех, что продолжали переправляться и лезть напролом.
Огонь! — Промах! Да что же это такое? Русский ловко маневрировал, он буквально скакал по полю, словно заяц, и при этом не снижал скорости. В танке явно находился опытный экипаж. Его орудие, приближаясь на убойное расстояние, хищно прицеливалось прямо на ходу. Вот оно изрыгнуло снаряд.
Точное попадание! В башню. Удар 85-миллиметровой болванки был настолько силен, что с внутренней поверхности башни сорвало железные ящики и крепления боеукладки. Из лопнувших трубок подачи масла в башенную систему и гидропривод обильно потекло. Всех осыпало мелкими, острыми, как иглы, осколками треснувшей брони. Наводчик орудия схватился за глаза и кулем упал на дно. Кюна сильно ударило по колену чем-то очень тяжелым. Боль была такой нестерпимой, что он закричал. Нога быстро онемела и перестала слушаться.
Трансмиссия и двигатель машины, тем не менее, не пострадали. «Тигр» прибавил обороты и, давя кусты, все дальше уходил к лесу задним ходом.
— Герман, скорее! У нас орудие вот-вот откажет! Башню стопорит. Маслопровод пробит.
Заряжающий Хольст лихорадочно стягивал лопнувший маслопровод изолентой и затыкал тряпками. Орудие еще работало, однако башня слушалась плохо. Вдобавок вышла из строя вентиляционная система, и что-то стряслось с прицелом.
Взводный выкрикнул в эфир позывные 212-го, вызывая того для подмоги. Никто не ответил. Он кричал еще и еще — в эфире рации слышались лишь треск помех и глухая тоска одиночества. Значит, ребята погибли. Ему сразу стало очень одиноко и немного страшно. Он попробовал выйти на связь с батальоном: были слышны лишь обрывки криков и невнятный бубнеж — там, за лесом экипажи требовали помощи.
Выкручиваться надо самим. Никто не поможет, — свои очень далеко. Да и не до этого им сейчас. Русская дубина грохнула по дивизии не слабее, чем по его взводу. И кто знает, что теперь с его родным подразделением?
Клаус, волоча перебитую ногу, перелез к орудию и попытался прицелиться. Прицел, оказывается, был сбит, и настраиваться отказывался — механический перекос. Он, все равно, выстрелил по русскому, прыгавшему по кочкам. Снова мимо! Он даже видел, как его снаряд пролетел в полуметре от башни «тридцатьчетверки». Ну, почему? Где справедливость? От злости он ударил по накатнику.
— Бронебойный, Хольст!
— Готов!
— Выстрел! Еще бронебойный, давай, еще!!! Выстрел!
Пушка грохотала непрерывно. Боевое отделение заполнил тяжелый, вонючий дым. Вентиляция молчала. Дым был настолько сильным, что Клаус понял, что если сейчас не откроет все люки — задохнется и он, и экипаж.
— Командир, не могу больше, — тихо взмолился снизу терпеливый и послушный механик Герман.
— Стрелок, открой свой люк! — Кюн приказал стрелку открыть люк, ибо стрелок в танке менее важен, чем механик. Затем, кашляя, он открыл люк своей командирской башенки, следом за ним откинулась крышка лаза заряжающего. Дышать стало чуть легче.
— Бронебойный!
— Готов!
— Выстрел! Ч-черт!!! Да что же это такое? Боже, ты что? Разве ты не с нами?
В отступающий «Тигр» врезался еще один русский снаряд. И откуда-то сбоку еще один — из шустрой самоходки, что нагло двигалась прямо за русским «счастливчиком». Звон и грохот от попаданий был оглушающим. Но броня выдержала, хоть всем и показалось, что это конец. Внутри все напоминало девятый круг Дантова ада: едкий дым, грохот, льющееся горячее масло… И кровь на стенках отсека. Осколком в отрытый люк был тяжело ранен стрелок-радист. Его крики заглушали даже надсадный рев танкового «Майбаха». Ушибленная нога Клауса нестерпимо болела, наверное, была сломана. Внизу, под струей масла, скорчившись и закрыв лицо руками, лежал ослепший наводчик. Он был молодым мальчиком, только что попавшим в экипаж из артиллерии. Командир даже не мог вспомнить его фамилии. Все звали его просто «Малыш Ганс».
Раненый «Pz-VI» по-прежнему двигался задним ходом и пытался стрелять из поврежденного орудия. Днище боевого отделения устилали стреляные гильзы —выбрасывать их было некогда. Боекомплект таял. Удушающий дым от каждого выстрела вызывал неудержимый кашель и рвоту.
Но снова и снова Кюн заставлял заряжающего вталкивать бронебойные в приемник. Снова и снова стрелял, и снова мазал из-за сбитого прицела. Но иного выхода не было. Стонущий от боли танк должен жить, и только так, огрызаясь, он мог выжить в бою с чужой армадой. Клаус вынужден был постоянно оглядываться назад и кричать Герману по связи куда ехать. Машина нервно ерзала по ровному незасеянному полю, делая зигзаги от одного клочка высокой полыни к другому.
«Тигр» с оглушающим ревом, наконец-таки, добрался до кустов и ухнул в канаву. Смяв хилый подлесок, он тяжело воткнулся задом в одинокую сосну. Та с треском рухнула, а в танке тряхнуло так, что всех отбросило назад. Спинку кресла сорвало, и Клаус чуть не вывалился на заваленный гильзами пол. Хольст ударился обо что-то спиной и сейчас сидел с открытым ртом, не в силах вздохнуть. Танк развернулся и, ломая деревья и кустарники, покатил по краю леса на запад.
— Давай, Герман, давай! Выручай, товарищ! — командир понимал, что все сейчас зависит только от механика.
«Только бы машина не подвела. Только не подведи, только вывези нас отсюда! Господи, всемогущий Боже, спаси нас! Только бы выжить, только бы выжить! Господи, Господи, Господи!!!»
Но машина все-таки подвела. Железо — не люди, оно свой предел знает. Набрав полную скорость, «Тигр» опрометчиво наехал на мшистый валун, спрятавшийся за трухлявым пнем. От удара лопнула трансмиссия, самое слабое место тяжелого монстра. Двигатель натужно и бессмысленно заревел. Катки гусениц, обдав механика дымом с тяжелым запахом жженого масла, громко захрустев расколотыми подшипниками моста и кардана, безнадежно и намертво встали. Все!
— Капут, парни! Всем покинуть машину, — приказал командир, нервно поворачивая вручную башню назад. Он знал, что русский его не отпустит — догонит и постарается добить. Тот «счастливый» танкист не был трусом и от боя не бегал.
Хольст и Герман молниеносно выскочили из обездвиженной машины. Стрелок-радист был уже мертв — его бросили, а ослепшего наводчика Ганса вытянули через люк заряжающего. Спотыкаясь и падая в высокой траве, танкисты потащили раненого к лесу, а Клаус, зарядив орудие, остался в башне ожидать тридцатьчетверку. Ему с перебитой ногой все равно не успеть добежать до леса.
Сейчас он надеялся на обычное безрассудство и легкомысленность русских. Те шли по его следам и, согласно логике, должны были, обогнув мысок, выскочить прямо на него в семидесяти метрах. И тогда у Кюна будет всего один безошибочный выстрел. И он не промахнется.
Он посмотрел в перископ назад — ребята были почти у леса. А когда обернулся, то понял, что русский перехитрил его: он не пошел по его следам, а обогнул мысок кустарника с другой стороны. У Клауса уже не было времени на доворот башни и прицеливание. Но он все же с усилием надавил на педаль погибшего гидропривода. Голова машины нехотя, с визгом, зашевелилась и встала, как вкопанная.
Т-34 резко остановился и, не торопясь, навел свое мощное орудие на «Тигр».
— Лауниц прав! Русские уже не те… Мы превратились из охотников в жертв, и они победят, — успел подумать немец.
Уныло глядя на эту картину, — зеленый танк в зеленом поле, солнце и синее небо, — Клаус понял, что война для него уже закончилась. Он даже сумел увидеть, как из черного рта орудия вылетел снаряд, и даже как он подлетал к правому боку башни мрачным, закопченным, живым угрем. Характерного звона расколотой брони он уже не услышал. «Тигр» дрогнул, качнулся набок и умер…
Тридцатьчетверка резко дала полный ход и, нагнав бегущих немецких танкистов у самой кромки леса, расстреляла их из обоих пулеметов. Бешеные пули хлестали по вздрагивавшим мертвым телам, по лесной чаще и лугу, крошили стволы деревьев, срывали жирные листья и хвою. Вверх разлетались белые щепки, земля, труха муравейников, синие головки васильков и белые лепестки ромашек.
А тем, кто стрелял, было сейчас хорошо.
Младший лейтенант Ипатов вылез из командирской башенки на белый свет и долго смотрел на этот адский смерч пулемета, гуляющий по зеленому лесу.
Колька улыбался, ведь ему было всего девятнадцать, и в голубом небе светило солнце, пышно цвело жадное лето, щебетали птицы… А запах! Какой стоял одуряющий запах свежей теплой зелени! И от этого хотелось кричать, петь, плясать и смеяться.
А пулемет продолжал, азартно ликуя, долбить по кустам, празднуя удачный день, победу над смертью и продолжение жизни.

III.

Удар прикладом в спину уронил его на твердую подмерзшую землю. Следом посыпались удары сапог по бокам и злобные ругательства мордатого вертухая-хохла: «Ось, сука эсэсовська! Подымайсь, курвина блядская! Ща, стрельну!».
Вскочив, Дитер пробежал вперед по инерции на четвереньках. Солдат засмеялся и снова ударил его сапогом по ягодицам. И тут же чьи-то крепкие руки подхватили и поставили офицера на ноги в медленно бредущий строй военнопленных. Из-за сбившейся на глаза пилотки он не увидел кто это сделал, но благодарно выдохнул в сторону: «Спасибо, друзья!» В ответ он услышал хриплый, шипящий голос майора Краузе: «Держитесь крепче на ногах, Лауниц!».
Ныли ушибленные позвоночник и бедро, но Дитер, чуть прихрамывая, уверенно двинулся вперед вместе со всеми.
— Живей, живей двигайтесь, не растягиваться, камрады! — колонной командовал пожилой пьяный лейтенант в ушанке и четверо солдат с автоматами, — Капут арбайту, нах хаузе, мать вашу в душу, бога мать! Живей, живей, гестапо! Zu gehen! Кто отстанет, того завтра в карцере от пола отдирать будут!
Строй подошел к ограждению из колючей проволоки и встал. В воротах, на привязи бесновались, задыхаясь от злобы, две черно-бурые немецкие овчарки. С площадки вышки над воротами часовой направил на пленных пулемет Дегтярева. Ворота раскрылись, и толпа, съежившись от брызжущих пеной собачьих клыков, быстро забежала на территорию маленького лесного лагеря: плац, хозблок с длинными поленницами дров и узкий дощатый барак. Вот и все, если не считать офицерской избы и небольшой казармы охраны на воле, за проволокой.
Колонна немцев дисциплинированно встала на плацу и началась долгая перекличка на холоде. Кто-то, как всегда, сбился со счета, перекличку начали снова и всех вернули обратно под окрики и угрозы вертухаев. Только по истечении часа, усталых, голодных людей, в мокрых шинелях, наконец-то, завели в барак.
По команде старших офицеров пленные дисциплинированно подходили к термосу с горячей баландой, получали хлебный паек и отходили с мисками к своим местам на нарах.
Никто не роптал и не пытался вылезти вперед. Каждому досталось то, что положено. Без поблажек или привилегий. Так было заведено: порядок немцы установили со всеобщего согласия. Выбрали главного — знаменитый летчик-ас Шульце — седой пруссак, сухопарый, с морщинистым лицом и глубокими, выцветшими от яркого неба, глазами, летавший на этажерках еще в первую мировую. Он был непререкаемым авторитетом для всех. Почему его поместили сюда, в лагерь для офицеров СС, — непонятно. Может, из-за его Рыцарского креста с мечами и дубовой ветвью — самой высокой награды рейха. Или заносчивый вид аристократа уверил НКВД в том, что такой немецкий образчик просто обязан быть неистовым фашистом?
Впрочем, истинных карателей, как их тут всех скопом называли русские, в лагере было мало. Здесь содержались в основном офицеры пехоты, танкисты и панцергренадеры, было несколько флотских и человек тридцать летчиков. Этот специальный лагерь был маленьким — на триста человек. Офицеров гестапо или вчерашних лагерных охранников было ничтожно мало — да и откуда? Те привыкли воевать в тылу, и попасть в плен им было довольно сложно.
Но русским было все равно: черная форма, молнии на петлицах, череп на пилотке или звание СС вызывали в них дикую злобу. Попытки же объяснить ситуацию, прибегая к аналогии с советскими гвардейскими частями, могли и часто заканчивались банальным ударом в лицо или даже выстрелом в упор.
Здесь были только немцы из СС, как на подбор. И подбор этот никого не радовал — за ним чувствовалась гибель. И из этого лагеря, затерянного, как всем казалось, далеко в Сибири, выхода не было. Люди слабели с каждым днем — наступившие холода, голод, болезни и издевательства конвоя нещадно косили солдат. Из трехсот прибывших сюда в начале сентября сорок четвертого, сейчас, в начале ноября, оставалось немногим более двух сотен. Несколько обширных братских могил с крестами уже выросли на окраине лагеря. Неимоверная глушь этого места и чудовищная секретность, давали несчастным офицерам почву для невеселых размышлений. Дороги отсюда для них наверняка не было.
Лишь раз в неделю по лесной дороге сюда приезжали два закамуфлированных «студебеккера», груженые продуктами и еще чем-то. Охрана лагеря (около двадцати автоматчиков и офицер) уже дважды полностью менялась. Неизменными жителями штабной избы оставались лишь начальник лагеря — хмурый майор НКВД и два гражданских инженера, руководившие работами на объекте. Часто к ним приезжали другие военные или гражданские, некоторые оставались на несколько дней, некоторые уезжали сразу.
Объект считался сверхсекретным. Даже более того — суперсекретным. Конечно, немцы многого не знали, но давно уже хорошо представляли, что это был за объект: от них этого скрыть было невозможно. То, что они видели, было очень интересно. Если бы не их плачевное положение, пленные живо обсуждали бы каждый свой рабочий день. Но стылая осенняя морось, грязь и вши, вечный голод, недосып, усталость и страх из кого хочешь сделают тупую, равнодушную скотину, даже из них, сверхчеловеков нового времени, рожденных повелевать этим миром.
Сейчас бывший командир тяжелой танковой роты СС обер-лейтенант Дитер Лауниц лежал на дощатых, скрипучих нарах в бараке и, кутаясь в грязное тряпье, обнимал застывшими ладонями, в тряпичных перчатках без пальцев, горячую кружку с кипятком, пытаясь хоть как-то согреться. Его соседом был штурмбанфюрер Вольфганг Краузе, когда-то заместитель командира полка моторизованной дивизии «Дас Рейх» по технической части.
Вольф, был истинным ремонтником, инженером, или, еще точнее, танковым доктором. У него был талант — он слышал каждый стон, каждый хрип и кашель машин, он любил их и умел с ними разговаривать. В плен он попал прямо в промасленной спецовке, с гаечным ключом в руке, пытаясь самолично вытащить с поля боя тяжелую самоходку «Элефант», подбитую русскими в жестоких боях Бобруйского котла.
Краузе, — мятый, грузный очкарик из Дюссельдорфа, был очень образован и талантлив. Его знания просто поражали: физика, механика, биология, литература, религия... Он был немного философ и даже поэт… С ним было очень занятно разговаривать о чем-то отвлеченном, высшем, даже фантастическом. Например, о будущем, о том, какими будут люди через сто или двести лет. Какая техника будет в руках людей, какие будут машины, пароходы и даже космические корабли…Дитер был благодарен судьбе за то, что она дала ему в соседи такого интересного человека.
Они часто спорили о путях развития общества после войны. Это было смешно — рассуждать о будущем, которого у них не было. Но, Бог мой, так увлекательно! Теории Краузе о сбалансированном сверхоружием будущем мировом порядке, об окончании периода мировых войн, о гуманизме нового общества, поисках и сохранении человеческих ценностей в этой холодной, сырой душегубке барака, казались глупыми и неуместными. Фантастика, и даже ненаучная фантастика. Бред!
Дитер часто кипятился, пытаясь доказать невозможность изменения человека злобного, жадного, подлого убийцы — в существе своем. Человек всегда враг другому человеку, и сильный всегда пытается поработить слабого. И вся мировая история тому пример. И греки, и римляне, и персы, все эти передовые гуманистические нации, все — это убийцы. И нет этому конца: куда ни кинь, все хороши.
Краузе же, ровным голосом возражал ему, что война — это временно. Войны приходят и уходят, люди остаются, вылезают из нор и убежищ, зализывают раны и шрамы, нанесенные боями. Они разминируют города и дороги, восстановят мосты и причалы, протянут электричество и трубы. И скоро, совсем скоро, о войне забудут, усиленно строя новые дома и заводы, прокладывая каналы, засевая поля и воспроизводя себе подобных с удвоенной силой, чтобы поднять его на новый уровень развития.
Это необходимо, ведь добро и зло одинаково ценны. Без одного мы не можем познать другое. Такие законы нам дал кто-то великий, регулирующий равновесие в этом мире. Он знает будущее человечества, а, зная будущее, можно ведь вести отдельных людей по нужным ему дорогам, чтобы они что-то создали или просто сделали какое-то действие, мелочь, нажав на какие-то кнопки. А от нее, от этой мелочи, быть может, даже зависит будущее целого мира?
— Вот, скажи, разве в определенные моменты жизни ты не испытывал ощущения, что тебе просто везет? Словно кто-то спасает тебя, вопреки всему? Все вокруг уже погибли, а ты почему-то жив? И ты буквально ощущаешь свою неуязвимость? И не понимаешь, за что? От ощущения незаконности этого становится страшно, и ты понимаешь, что за это придется заплатить? И твоя удача не радует тебя. Разве так не было, а? — Вольф повернулся к товарищу и подмигнул ему.
Слушая эти футуристические теории и странные философские рассуждения Краузе, Дитер вдруг отчетливо вспомнил и свой последний бой под Двинском. Действительно, удача тогда держалась с ним рядом, а потом вдруг взяла и ушла. Просто отвернулась и ушла, не объясняя причин, оставив его совершенно одного — и вот он здесь.
В середине июля сорок четвертого в его роте оставалось только два живых «Тигра». Остальные сгорели или были брошены на долгом пути отступления. Его родной 501-й отдельный тяжелый танковый батальон СС был измолочен русскими в фарш и практически весь растаял в лесах и болотах Белоруссии.
Он получил приказ прорвать кольцо окружения погибающего двинского гарнизона. В его группу были включены две потрепанные «четверки» и одна новенькая красавица «Пантера», а также усиленный взвод пехотинцев. Командир батальона, майор Гюнше, с красными от недосыпа глазами, прикрывая перевязанное горло, хрипло повторял приказ, не требуя, а буквально умоляя Лауница совершить невозможное. В глаза подчиненному командир старался не смотреть.
— Дитер, ты должен прорваться. Во что бы то ни стало, слышишь меня! Гарнизон погибнет, если мы не придем к ним на помощь. Впрочем, что я тебе говорю, ты и сам все прекрасно знаешь. И не смотри на меня так, слышишь!
— Знаю, господин майор. К словам «во что бы то ни стало» я уже привык. Но двумя машинами мне не прорваться, этого мало.
— Я даю тебе последние свои резервы. У меня ничего больше нет. Еще день-два и батальон погибнет весь. Каким чудом мы еще держимся — ума не приложу. Скоро такое подразделение исчезнет из реестра армии и память о нас сотрется. И вообще… Да что я тебе говорю… Ладно, иди.
Группа Лауница пошла на прорыв утром. Посовещавшись с командирами машин над картой, он проложил маршрут лесом по самому краю болота. Шедшие первыми «четверка» и «Пантера», облепленные пехотой, должны были прокладывать путь рядом с железнодорожной насыпью. Скрываясь за ней, танки могли выйти незамеченными на окраину Двинска.
То, что пройти незамеченными им вряд ли удастся, Дитер понял, когда шедший за ним «Тигр» фельдфебеля Линца не удержался на откосе железнодорожной насыпи и съехал по ее скользкому краю в болото, перегородив путь шедшему за ним «Pz-IV».
Он приказал передним машинам остановиться и выставить охранение, а сам подъехал задом к безнадежно задранному набок корпусу утонувшего танка. Бесконечно ныряя в вонючую грязь болота, экипаж и солдаты из десанта сумели прикрепить два троса к передку, и «Тигр» потащил застрявшую громаду вперед. Она напряглась, потом дернулась, заскребла гусеницами, выбрасывая вверх ошметки болотной тины и травы, и медленно пошла. Рев семисотсильных моторов был настолько оглушающим, что всем становилось отчетливо ясно, скоро здесь покажутся русские. Тросы вдруг лопнули, крепко стеганув по броне, и танк Линца вновь повалился в болото. Слава богу, никого не убило.
И снова танкисты ныряли в глубину и цепляли укороченные тросы к крючьям и кольцам корпуса. Теперь им удалось прицепить три, но они были короткими и если что не так, то танк Лауница может скатиться вслед за «утопленником». Но делать нечего — «Тигр» надо спасать любой ценой. Снова раздался рев моторов, снова полетели в вышину тина и грязь, и снова танк медленно потянулся вверх.
Ну, еще немного, еще малост!… Ну же! «Тигр» Лауница нещадно дымил мотором и буквально вставал на дыбы, гусеницами роя под собой глубокие колеи.
И когда всем показалось, что «утопленник» уже спасен, в его башню врезался огромный русский фугас. Это из леса за насыпью ударила 152-мм самоходка–«зверобой». Грохот взрыва был оглушающим, машина мгновенно покрылась белым светящимся пламенем, а люди, стоявшие рядом, попадали в воду и стали беспорядочно барахтаться, пытаясь выбраться на сухое место, все в пятнах горящего бензина и фосфора.
«Тигр» Лауница неумолимо потащило в болото. Он заорал вниз механику, чтобы тот не сбавлял обороты, но масса мертвого танка затягивала «спасателя» в ловушку. Наконец, тросы лопнули, и «Тигр» бешеной пулей буквально вылетел на десять метров вперед и вверх, треснулся всей тяжестью в щебень откоса, и по нему почти вертикально взобрался на насыпь. Бедная трансмиссия! При обычных обстоятельствах тяжелый танк таких кульбитов делать не умел, да и не мог, согласно своих технических параметров.
Неожиданно выскочив на пути, многотонная машина Лауница явилась полной неожиданностью для группы советских танков, что стояли сейчас вполоборота к нему в двухстах метрах, пытаясь взобраться на насыпь. «Зверобой» стоял позади, в лесу, на возвышении между березок. Мгновенно сориентировавшись, Лауниц выстрелил в эту чертову самоходку, и она задымила. Тут же, без подготовки, он ударил в гущу и поджег одну «тридцатьчетверку». Две другие попятились и попытались скрыться. Одна повернула башню и выстрелила, но снаряд прошел мимо. Лауниц достал ее ударом болванки в борт, а другую, не торопясь, подбил снайперским выстрелом уже в поле, метрах в шестистах от насыпи. Радист бешено лупил из пулемета по фигуркам русских танкистов, но Дитер остановил его — патроны надо было жалеть. Весь бой занял не более пяти минут — русским нечем было ответить на нападение «Тигра».
Прямо по железнодорожному полотну он двинулся на чуть видимый вдали Двинск, приказав Т- IV и «Пантере» двигаться внизу насыпи рядом с ним. Замыкающую «четверку» из-за невозможности переправиться через злосчастное болото с погибшим «Тигром» он отправил назад, велев подобрать раненых и обожженных. Оставшуюся пехоту он забрал себе, танк был сплошь облеплен ею словно мягким живым щитом.
— Ничего, прорвемся! Вперед, ребята! — удачный бой не смог поднять его настроение и хоть немного унять боль от потери предпоследней машины своей роты. Теперь вторая рота — это был лишь он, обер-лейтенант Дитер Лауниц, ветеран Восточного фронта, двадцати шести лет от роду, трижды раненный, обгоревший и обмороженный кавалер Рыцарского креста. Скольких друзей потерял он в этой дьявольской русской войне? — Всех до одного.
Так скверно ему еще никогда не было. Одиночество, оторванность и безнадега вцепились в сердце мертвой хваткой. Трясясь в командирском кресле, он прикусил губу и тяжело выдохнул, словно изгоняя из себя злых духов неверия. Невозможность выполнить приказ по деблокации Двинского гарнизона столь малыми силами, вызывала непроизвольный скрип зубов и, в бессильной злобе на судьбу, заставляла крепко, до боли, сжимать ручки поворота триплекса в командирской башенке. Колонна шла на верную гибель. Путь пока был свободен, но он знал — где-то там, в конце пути, их ждут и танки, и орудия, и вообще все, что угодно. И только чудо могло спасти их.
Как только показались пригородные огороды, его «Тигр» на переезде тяжело съехал с насыпи и присоединился к своим. Группа прошла по улице какой-то тихой деревни, еще совершенно целой, без следов боев, без пепелищ и воронок. Танки двигались по длинной улице, а вокруг не было ни души. Молчаливые дома слепо смотрели на грохочущие железные коробки, что сейчас, хрустя по хлипкому щебеночному полотну, щупали орудийными башнями утреннюю прохладу. Улица неожиданно закончилась и перешла в дорогу вдоль какого-то заводского забора. С другой стороны виднелась лесополоса, за ней железнодорожная насыпь. Лауниц дал команду «стоп». Необходимо было свериться с картой и выслать вперед разведку. Пехота пошла вперед, рассыпаясь цепью и пригибаясь в высокой траве.
Неожиданно впереди послышались резкие очереди: автомат, затем глухо затрещал пулемет МГ, раздались взрывы гранат. Задыхаясь от бега, связной сообщил: русская пехота укрепилась на насыпи и в домике обходчика. Орудий там пока не видать.
Лауниц открыл огонь. Глухо залаяли пушки — несколько залпов осколочными заставили русских отступить. Можно было ехать дальше, но что-то глодало его все больше и больше; втянувшись на эту узкую дорогу между бетонным забором и насыпью, его машины будут отличной мишенью для русских. Им некуда будет деться в случае, если подобьют кого-то из них.
Обер-лейтенант приказал танкам отъехать назад и ударить по крепкому заводскому забору из орудий. Несколько выстрелов проделали огромную брешь, за которой виднелись длинные складские пакгаузы и дореволюционные строения бурого цвета. Отозвав пехоту от насыпи, он приказал им провести разведку заводской территории. Солдаты ушли и растаяли среди домов. Началось томительное ожидание.
Танкисты ненавидят города. Узкие многоэтажные улицы для них — верная могила. Сверху сыплются гранаты и зажигалки. Шустрые русские панцергренадеры, с их противотанковыми ружьями и маленькими орудиями, понатыканы везде — и с боков, и сзади. Машины лишены маневра: не могут поворачивать и вовремя отходить. Груды техники, баррикады или развалины кирпичей останавливают их, делая неподвижной мишенью. Пыль и не желающий развеиваться пороховой дым слепят и без того слабые танковые глаза. Неразбериха и хаос царят в городском бою.
Города берут не танки — пехота. А ее у Лауница было всего-то тридцать два человека. Судя по карте, этот паровозный завод вытянулся не менее чем на полтора километра узким, напрочь застроенным языком между железнодорожной насыпью и глубоким оврагом Его главная проходная на противоположном конце языка, судя по данным позавчерашнего дня, находилась в руках окруженных. Значит, на самом заводе русские. Рев моторов спугнет их, и они сумеют развернуть орудия.
Дитер попытался связаться по рации с командованием двинского гарнизона. Тщетно. Он переключал каналы и вызывал штаб – были слышны лишь хрипы, обрывки фраз и свист — расстояние до радиостанции командования, видимо, было слишком большим и потрепанной танковой рации не хватало для устойчивой связи. Это осложняло дело, — для прорыва нужно бить с обеих сторон. Надо было подойти поближе, может, тогда удастся связаться со штабом.
Завод молчал, угрюмо глядя на пришельцев выбитыми окнами цехов, целясь в них клювами кранов и грозя пальцами высоких труб. Вдали трещали выстрелы и ухали взрывы: судя по всему это в самом городе — там шли бои. От разведки не было ни слуху, ни духу.
Делать нечего. Колонна медленно, на малом ходу, начала втягиваться в узкие заводские проулки. Пройдя мимо длинного склада прямо по рельсовым путям, танки вышли к разгрузочной площадке с тремя мостовыми кранами. Там были сложены бетонные блоки, на площадках под кранами стояли искореженные паровозы, дальше виднелась будка электроподстанции. Вскоре из-за нее показался связной: русские были в пятистах метрах, совсем недалеко от проходной — шесть танков и самоходок, несколько противотанковых орудий и минометов, пехота до двух рот.
Солдат показывал дорогу, а машины медленно, стараясь не шуметь, двигались за ним по переулкам, по скоплению строений и ржавеющих паровозов. Наконец, все снова остановились — русские были совсем рядом. Лауниц решил сам осмотреться на местности и, взяв с собой командиров других машин и радиста с рацией, вскарабкался по внешней лестнице на пятиэтажный отросток какого-то цеха. Оттуда, разглядев в бинокль местность предстоящего боя, он увидел и проходную, и площадь перед ней, и даже часть укрепившихся за бетонными блоками и строениями русских, которые пока никак не выказывали того, что им известно о его группе в тылу.
Его, главным образом, сейчас интересовало, как и по каким улицам и проулкам он сумеет подойти к укреплениям быстро и незаметно. Внезапность была на его стороне. Первыми выстрелами они были просто обязаны подбить большинство советских машин и орудий. Любая медлительность приведет к гибели. Лауниц кратко обсудил с командирами несколько удачных маршрутов прорыва. Танки должны разделиться и атаковать русское кольцо в наиболее тяжелых для оборонявшихся местах.
С высоты здания он снова и снова вызывал по рации штаб группировки. Ему, наконец, ответили. Дитер несколько раз повторил свое имя и звание, прежде чем обреченные и отчаявшиеся люди смогли поверить в возможность спасения из котла. Через полчаса осажденные, всеми имевшимися у них силами, должны были начать контратаку в районе проходной.
Ну, наконец-то, началось… Командир привел сюда своих людей все-таки не зря. Уже не столь важно удастся или нет пробить кольцо. Это всегда вопрос одного лишь везения. Важно, что он не растерял свою группу по дороге, и ее большая часть пришла для своего главного боя. Кто победит? А разве кто-нибудь знает это? Но все может быть: кто-то останется жить, и в далеком мирном будущем станет кем-то великим или просто понаделает много добра, замаливая совершаемые нами сейчас грехи. Надо попытаться спасти хоть кого-нибудь из осажденного, почти трехтысячного гарнизона. А там будь, что будет. Дитер давно уже перестал бояться смерти: слишком много ее было вокруг.
Медленно начав движение, танки постепенно разошлись по разным направлениям. Он выбрал себе левый фланг — там было больше танков. Всю пехоту он отдал для поддержки правого фланга. Ну, а в центр пусть бьют сами осажденные. Ему больше нечем им помочь.
Стало еще более одиноко. «На миру — и смерть красна» — говорят русские. То есть, вместе умирать всегда веселее. А тут одни, совершенно одни: никто не придет на помощь, никто не прикроет, не вытащит из боя…
— Господь всемогущий, спаси и сохрани нас! — непроизвольно вырвалось у него. Он поймал себя на мысли, что все больше и больше в мыслях своих стал обращаться к Богу. Одиночество, видимо, способствует вере. Потеряв всех своих друзей, ему не с кем было больше разговаривать, кроме как с Христом, о существовании которого он как-то раньше совершенно не задумывался. И да придет Господь к тому, кто помнит о нем. Ну, Господи, помогай, раз начал!
Его «Тигр» вырвался на площадку у водокачки ровно в назначенное время. «Молодец!» — похвалил он себя и тут же открыл огонь. Снаряд ударил в корму «тридцатьчетверки» и она мгновенно рванула всем своим боекомплектом. Вырванная из направляющих башня подлетела ввысь и покатилась прямо на стоящий рядом грузовик техпомощи. Там, видимо, было горючее, и оно полыхнуло тоже. Костер из двух пылающих машин был очень эффектным. В панике русские просто не заметили «Тигра», а тот, быстро отыскав вторую жертву, снова выстрелил, на это раз в самоходку, стоявшую в отдалении слева. И снова взрыв.
— Молодцы, парни! Справа противотанковая ЗИС-5, видишь, за ржавой кучей? Туда давай, — Лауниц вращал командирской башенкой, высматривая новые цели и отдавал команды наводчику. Орудие ухнуло еще раз; там, где была русская пушка, взорвались боеприпасы. Больше жертв не было видно и «Тигр» выскочил на открытое пространство. Громада страшного танка с тыла, плюющегося огнем пулеметов, повергла пехоту в ужас, и солдаты бросились бежать. Танк, крутанувшись на твердом, бетонированном покрытии площади, рванул вперед прямо в море огня от поверженных машин, непрерывно стреляя осколочными зарядами в спины убегающих в проулки русских.
Ревя мотором на форсаже, танк врезался в полуторку с прицепленной пушкой, отбросив их в сторону, и вышел в тыл к орудийному зенитному расчету. В пылу боя артиллеристы не сумели его вовремя заметить и поплатились за это. Дитер выстрелил в их сторону, и солдат разметало. «Тигр» с ходу врезался в беззащитное орудие и выскочил прямо на левый край площади перед проходной и пошел по краю русской обороны, беспрерывно стреляя по видимым и невидимым врагам.
Тут же в бронированный лоб башни тупо втемяшилась вражеская болванка из небольшой противотанковой пушки. Она не смогла пробить его, но от удара, прижавшегося к окулярам наводчика, выбило из кресла. Он завалился прямо на заряжающего. Оба рухнули вниз на боекомплект и долго барахтались, пытаясь вылезти оттуда.
— Снаряд! Давай снаряд, Гюнтер! Большой танк справа, очень большой! Где вы, мать вашу! Сейчас ударит! Механик, полный вперед! — он увидел, как выскочивший из-за строения новый русский танк ИС разворачивает в его сторону крупнокалиберное орудие с тяжелым дульным тормозом. Дитер тоже лихорадочно поворачивал свою башню на русского, только в его орудии не было снаряда. Выскочить из кресла, схватить снаряд в укладке, зарядить его в пушку, снова вскочить в кресло и навести — он не успеет. По нормативам на простое-то заряжание не менее восьми секунд. А тут такие кульбиты! Это слишком долго. Вдобавок, машина, набравшая вдруг скорость, стала притормаживать: впереди были кирпичные завалы из обрушившегося строения — преодолевать такие препятствия «Тигры» не умели. Через мгновение танк почти остановился перед бетонной эстакадой, за которой виднелся строительный котлован.
— Механик, двигайся! В сторону, давай! Мы — мишень, черт тебя побери! — орал вниз командир, — Да где ты, Гюнтер!
Два ствола двигающихся танков медленно сходились на одну траекторию. Русский чего-то ждал (или просто долго заряжался своим огромным раздельным снарядом?), а Дитер, прилипнув к окуляру прицела и наведя пушку прямо под башню ИСа, тупо давил и давил на спуск своего пустого орудия. Сзади его мягко толкнуло, — это, наконец-то, вернулся умница-заряжающий. Он молниеносно втолкнул тяжелый 88-мм снаряд в казенник и выкрикнул: «Готов!». Дитер, не думая, нажал спуск и откинулся назад — «Тигр» и ИС выстрелили одновременно.
Удар был чудовищным, такого подарка экипаж еще никогда не получал. Принявший его в свою самую бронированную часть, танк, казалось, приподнялся над землей и далеко отъехал назад. Внизу осколками внутренней брони поразило и механика и радиста. Так и не выбравшийся из корпуса наводчик был отброшен прямо на боеукладку, разбив об заостренные болванки голову. Погасло освещение, перестали работать вентиляторы и масляные охладители двигателя. Из аккумуляторного отсека пошел едкий, вонючий пар. Машина сильно неестественно завибрировала двигателем.
Потерявший сознание Дитер очнулся от хлесткого удара по лицу —заряжающий Гюнтер, весь в крови, склонился над ним, словно святой в ореоле светящегося нимба. Открытый люк зиял голубым летним небом, освещая покореженные внутренности башни. Совершенно глухие и плохо соображающие, они полезли вон, медленно, срываясь и вновь приподнимаясь на руках, и вывалились на закопченную крышу. Вокруг был сильный дым, что-то вспыхивало мелкими языками пламени, где-то впереди и справа виднелись сполохи близких разрывов. Но Дитер ничего не слышал, кроме тяжкого звона в голове. Он съехал по корпусу танка вниз и упал на битый кирпич, ползком забираясь под вывороченный бетонный блок. Следом за ним в укрытие свалился Гюнтер.
Они долго трясли головами, пытаясь придти в чувство. Им никак не удавалось понять, где они и что же с ними случилось. Внезапно Лауница вырвало желчью: резкий запах резины и горелого мяса накатил из пылавшей неподалеку машины. Отплевавшись, он почувствовал, как в левое ухо наконец-то ворвались звуки боя. За звуком нехотя пришла память, и он вспомнил свою краткую дуэль с ИСом.
Где он, кстати? Дитер высунулся из укрытия и пробежал немного вперед. ИС горел, чадя черным из распахнутых люков. Огромное орудие его уныло свесилось вниз, маска пушки разверзлась и отделилась от башни. Точное попадание. У его гусеницы, прислонившись спиной к катку, сидел молодой танкист с открытыми глазами, сапоги его горели, правого рукава на комбинезоне не было. Рука была вся красная от крови. Солдат смотрел на него и не шевелился. Дитер схватился за кобуру, потянув парабеллум, но русский не делал попыток достать оружие. Он тоже не стал стрелять.
А «Тигр»? Лауниц обернулся — тот стоял крепко, дыма из моторного отсека не было видно и двигатель работал. Навешанные между шаровой пулемета и бронезащитой триплекса два дополнительных трака были разбиты и выворочены с корнем. В месте удара на корпусе была глубокая круглая вмятина с грубыми радиальными трещинами и сколами, образовавшими замысловатую паучью сеть на легированной стали брони. Словно молотом в бычий череп! Удар был убийственно силен, но пятнадцать сантиметров металла каким-то чудом выдержали и это.
— Счастливчик, какой же я, все-таки, счастливчик! И где предел моей удаче? Неужели она в нем, в этом черном куске железа? Чего же тогда я тут? — он хлопнул все еще глухого Гюнтера по спине и запрыгнул в открытый люк танка.
Ужасное зрелище! Везде кровь, масло, вонь горелой резины и текстолита... От прежнего, привычного спартанского уюта боевого отделения не осталось и следа. Сорванные с боеукладки снаряды, оборванные провода, трубки, ломаные кресла, раскуроченная аптечка, разбитые приборы, груда пустых гильз и чей-то совершенно мокрый от крови шлем. Все это в хаосе и беспорядке столь характерном для уже погибших танков, которых Дитер навидался немало. От этого бардака, пахнущего едким кислотным паром и мертвечиной, ему всегда становилось тяжко на душе. Если бы не вибрация работающего двигателя и шипение воздуха из системы, его «Тигр» смотрелся бы таким же покойником.
Они вдвоем втащили пробитое осколками тело механика в боевое отделение и спустили его вниз. Непрерывно потряхивая все еще плохо соображающей больной головой, Дитер влез в его хлюпающее от крови кресло, отвинтил бронекрышку триплекса и схватился за рычаг передачи — машина резко дернулась и пошла. Плавности хода, столь характерной для T-VI, не было и в помине. Плохо слушался механизм поворота — удар пришелся с ним совсем рядом. Но трансмиссия работала, а это главное. Он надавил на газ — ускорение есть. Развернувшись на месте, он двинул дергающийся и вихляющий танк в обратном направлении к проходной завода. Там уже шла пехота, вырвавшись из кольца, и даже двигались грузовики. Слава Богу, у них все получилось!
Он увидел офицера в толпе, высунулся из люка механика и подозвал его, пытаясь перекричать шум мотора.
– Лейтенант, мне нужна помощь. У меня в танке – три трупа, заряжающий серьезно контужен. Нужен десант. И еще танкисты или артиллеристы. И, Бога ради, побыстрее!
Молоденький зеленый лейтенант, восхищенно глядя на покореженный, закопченный танк, буквально в одиночку вытащивший гарнизон из гибельного окружения, с готовностью козырнул, и скоро десяток солдат под его командой и два настоящих танкиста с подбитых в боях машин уже карабкались на броню. Мертвых вытащили вон, живые заняли их место.
Лауниц замыкал колонну отступавших. Единственный оставшийся в живых танк. Его «четверка» и «Пантера» погибли — никто не спасся. Русский монстр ИС оказался для них слишком крепким орешком. Отступающую колонну по лабиринтам завода вел взводный, гаупт-фельдфебель из его десанта. Их тоже почти никого не осталось.
В знакомой деревне с тихой нетронутой улочкой им попытались преградить путь русские легкие танки Т-60. Но к счастью все обошлось, и к концу дня окруженцы добрались до болота, где погиб фельдфебель Линц. Пока пехота переправлялась, «Тигр» Лауница стоял на насыпи, шевеля орудием в ожидании нападения.
Внезапно небо вспыхнуло и загрохотало. Завыли чертовы сталинские органы — «Катюши». Огненный шквал врезался в лес за болотом. Следующий залп накрыл и само болото. В море огня, «Тигр», спасая себя, двинулся на полной скорости по дрожащим от взрывов шпалам, вслед за бегущими солдатами гарнизона. Но когда до спасительной линии фронта оставалось всего полкилометра, танк в темноте угодил в воронку, напоровшись на вывороченные из насыпи и изогнутые взрывом обрывки рельс. Измученный перегретый мотор после двух безуспешных попыток сорвать машину с крюка, жалобно завизжав, неожиданно смолк.
Вот и все! Последний танк его роты погиб. Приказав всем покинуть машину, Лауниц еще раз попытался оживить мотор, но все было тщетно. Системы самоликвидации в его танке не было — множество ремонтов в полевых условиях избавили машину от такой опасной штуки. Перекрестившись и бормоча то ли извинения, то ли проклятия, отупевший от усталости и контузии, командир взял гранату, сорвал чеку и швырнул ее в боевое отделение, где еще оставалось пять последних снарядов. Спрыгнув с брони, он откатился в сторону, и залег под насыпь. В танке гулко ухнуло, и он запылал.
Поправив кобуру, Дитер двинулся за остатками гарнизона прямо по насыпи. Через сто метров его накрыло шальной миной. Взрывной волной танкиста швырнуло на рельсы, и он потерял сознание.
Очнулся обер-лейтенант, когда небритый русский пехотинец, в надвинутой на самые глаза каске, тыкал его в грудь стволом своего ППШ.
— Дитер, ты где? — Краузе наклонился к нему своим круглым очкастым лицом, — Опять на фронте? Забудь.
— Прости, я чего-то задумался над твоими словами по поводу незаслуженной удачи. Ты прав, такие вещи с людьми происходят. И когда она буквально прет, становится страшно, — за что это тебе и чем придется за всё заплатить? Я, например, за свое везение плачу этим пленом.
— Чудак, а ты никогда не думал о том, что плен — это твоя единственная возможность выжить? Выжить, потому что ты для чего-то избран и твоя жизнь есть определенная ценность для будущего. Говорят, твой батальон погиб полностью и сейчас такой части просто не существует, — ее даже не стали возрождать. Ведь русские уже на Висле и совсем скоро ворвутся в Германию. Верь мне, — еще полгода и война окончится. Если бы не плен, ты бы просто погиб, ведь спасать тебя на войне от каждой шальной пули гораздо сложнее, чем здесь. Здесь ты у Господа под присмотром, — Вольф хмыкнул от своей удачно сформулированной мысли.
— Скорее всего, так. Спорить с тобой сложно. Гитлеру, однозначно, капут. Однако, как ты думаешь спастись здесь? Нас, похоже, уже приговорили, и мы подохнем тут, пусть не от мороза или голода, — нас просто расстреляют. — Дитер поправил шарф на голове, — из щелей барака дуло, — Твоя тяга к знаниям ничего не значит. Знания никому здесь не нужны. Мы кто? Ты помнишь из книг, как главарь пиратов закапывал сокровища? Брал с корабля самую шваль и сходил на берег необитаемого острова. Шваль закапывала сундук, а потом главарь всех убивал, делая из их скелетов указатели и метки на будущее. И наши скелеты развесят на елках для ориентира. А то эти русские как дети, пороются-пороются и бросят все, а потом потеряют эту свою стройку в тайге, как пить дать.
— Ха-ха-ха!!! Дитер, да ты романтик! Пираты, ой уморил! — Краузе искренне, заливисто засмеялся в голос. Кто-то, с другого конца, тоже гоготнул и крикнул: «Краузе, Вы опять травите свои невероятные истории?»
— Не-е, это Дитер выдал мне свою теорию нашего сходства с героями пиратских историй Стивенсона, — и он громко рассказал ее всему бараку. Кто-то смеялся, а кто-то нет, — теория была не такой уж и невероятной.
— Нас обязательно расстреляют, — думал, ворочаясь, Дитер, — Причем, никто не может сказать когда. В любой момент русские свернут, законсервируют эти раскопки. И держать нас здесь будет совершенно незачем. Переводить нас в другой лагерь — утечка информации: русские помешаны на секретности. Точно, расстреляют или просто перестанут кормить, и все. Сдохнем сами. Надо бежать. А куда тут убежишь, в этой чертовой тайге: сил мало, голодный, одет легко. Зима уже, а теплой одежды нам не выдают. Это тоже довод, что нас приговорили. Про нас никто не знает. Все наверняка давно уже официально погибли на пересылках или в других лагерях. Мы даже не знаем, где находимся — в Сибири или в России.
Невеселые думы еще долго мучили Лауница. Согреться под тощей шинелью никак не удавалось. Из-под досок полатей тянулся мертвенный холодок. Он встал, подошел к бачку с кипятком и попробовал зачерпнуть воды, кружка звякнула — вода покрылась корочкой льда. Дитер разбил лед, наполнил кружку и пошел к печке. Присел рядом с дневальным на березовую чурку и протянул застывшие руки к мерцавшему за дверцей огоньку. Дневальный спал, прислонившись к столбу, а над стропилами крыши барака стоял храп его пока еще живых товарищей. Он открыл дверцу печурки и бросил в нее несколько поленьев. Огонь вцепился в сухое дерево и завыл, уходя в трубу.
Дитеру захотелось завыть вместе с ним.

IV.

Жизнь, как писал Николай Островский, дается человеку только один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно…
Лейтенанту Ипатову их уже было дано несколько. И дальнейшее их количество напрямую зависело от того, как и кем закалялась сталь его очередного танка. И каждый раз, когда приходила новая жизнь, ему было очень и очень больно.
Сидя на зеленой траве у воронки, весь в траурной копоти, с обильно сочащейся по разорванной щеке кровью, оглушенный Колька тупо мотал головой и монотонно бил пистолетом по земле, крича в дымное небо какую-то ересь и не слыша сам себя.
Он опять был жив. Тридцатьчетверка, из которой он выкарабкался после попадания снаряда прямиком в приоткрытый люк механика и разворотившего там все до смертного хаоса, сейчас нещадно дымила, резко подпрыгивая от разрывов боекомплекта. В глубине воронки валялся Мишка-заряжающий и, обхватив голову руками, мелко дрожал, утопив лицо в рыхлую землю. Они спаслись, за доли секунды сумев катапультироваться из приоткрытых люков, словно пробки шампанского, а ребята внизу погибли сразу. Удар бронебойного из противотанковой пушки пришелся прямиком по ним.
Снова смерть шаркнула крылом по его вихрам и пронеслась мимо, туда, в середину большого, источенного окопами поля, обильно усыпанного убитыми бойцами и горящими коробками бронированных машин. Короткий бой в предместьях города Двинска был предельно жесток: немцы отчаянно отбивались, не желая попадать в окружение, но Красная Армия, проламывая сталью крепкую оборону вермахта, потерь своих не считала. Как всегда — любой ценой, и, не смотря ни на что…
Когда затихли близкие взрывы, уцелевший экипаж двинулся по полю вперед. Контузия потихоньку проходила, измученные уши снова могли слышать знакомый гул машин и отдаленные уханья танковых пушек. Приходило ощущение реальности.
Наша, все-таки, взяла. Кольцо окружения Двинска было запаяно.
— Может, в госпиталь тебя, Коля, а? — комбат Самохин угрюмо глядел на порванную щеку и опухшие от контузии красные глаза своего лучшего офицера. Он поправил очки и отложил рапорт о потерях: восемь погибших машин и двадцать два человека. И это меньше, чем за час наступления. Самохин скрипнул зубами, — батальон таял на глазах. Если не прибудет подкрепление, завтра ему некем будет командовать.
— К-к-как д-дела? С-сколько машин? — заикаясь, Колька слегка мотал головой. Он уже понял, что батальон наполовину погиб.
— Восемь, Коля…
— Я не в-видел ноль д-двадцать третьего. С-сгорели? В-все?
— Все. Сгорел твой Серега… На, выпей, — комбат налил из фляжки водки в железную кружку и протянул лейтенанту, — роту его примешь. Кому, как не тебе теперь…
— С-с-сука… Вот же с-сука…К-когда же это все закончится? — Колька трясущимися руками пытался поднести посудину ко рту. Зубы бодро выбили дробь по кружке, однако рука уверенно пролила водку в рот.
— Покажись докторам, Коля. Глушануло тебя здорово.
— Х-херня… М-молоточек туда, молоточек с-сюда… Все р-равно не комиссуют. Т-ты давай, Ю-юююррр…(Кольку застопорило, он мотнул головой и стукнул по лавке кулаком)… П-петрович, новую м-машину м-мне подыщи.
— Посиди пока. Если нас здесь, в Двинске, в обороне оставят — отдохнешь пока недельку. Скоро новые танки придут. Даже четырех ИСов, говорят, дадут. Прямо с завода. Их и возьмешь, всё броня покрепче... Выпей, Коля, еще и отдыхай…, — Самохин снова налил в кружку водки и протянул лейтенанту.
— ИСы, П-петрович горят точно также, — п-проверено… Мотоцикл мне дай, до санбата таки доеду, чего-то кружит…, — Самохин кивнул, а Колька опрокинул в себя кружку и вышел на свежий воздух.
В воздухе стоял характерный вой. По небу на запад шла волна наших штурмовиков бомбить тихий белорусский городок Двинск.
«Да-а! Хрен тут с тобой отдохнешь, Петрович!»

Через день, с утра, лейтенант Ипатов принимал на станции Сливка новые танки ИС-2 и пополнение своей роты: половина из госпиталей, половина новобранцы. Молодые парни смотрели на искореженное шрамами лицо ротного, на его дрожащие от контузии кисти рук, слушая монотонную заикающуюся речь. Он говорил им привычно и буднично что-то официально-однообразное — о Родине, о дисциплине, о бдительности… Всё то же, что им раньше говорили другие командиры, там, далеко, в спокойном тылу.
Ипатов распределил всех по экипажам, а потом замолчал, из-под козырька фуражки посмотрел на своих бойцов и произнес: «П-п-п-прям з-завтра, пацаны, — и в бой. Вы, г-главное, не ссыте. Кто ссыт, тот и гибнет. У нас так… После марша всем матчасть учить! Вечером душу выну!».
Сердца испуганно дрогнули, и у каждого под ложечкой томительно заныло. Как же так? Уже завтра? Без подготовки, без учений? Мы что, мясо им, что ли?
Колька бодро забрался на броню своего нового танка. ИС-2 был хорош: велик, просторен, и оттого более удобен для экипажа. Огромная пушка с непривычным дульным тормозом смотрела в серо-голубое небо, словно напрягшийся эрегированный член, — грозно и очень по-мужски. Казалось, нет, и не может быть никого и ничего, кто бы устоял перед таким оружием.
Трясясь на марше, лейтенант знал, что все это лишь только казалось. Он уже командовал Исами, — в последнее время они стали поступать в части в больших количествах. Было в танке что-то и от старого тихохода КВ, что-то было и от новой «тридцатьчетверки». Да и в целом, вроде, неплохая машина. Плавнее стал ход, американская хорошая оптика, новая рация, пулеметы… Тяжелая вот только, зараза, и оттого маломаневренная.
«Да уж, это тебе не жестяной Т-60 и не вертлявый «Валлентайн»…На «Пантеру» немного похож, такой же тяжелый, только пушка мощнее. Ох, и намучаются ребята с этими пушками. Снаряд тяжеленный, с раздельным заряжанием, скорострельности никакой. Дай еще Бог, два выстрела в минуту, против восьми немецких… Надо наводчиков с башнерами дрочить до самого рассвета, иначе они вообще из такого мастодонта выстрелить не смогут».
В голове выла тонкой нотой недавняя контузия: «Виу-ууу, виу-ууу!». Словно десяток таежных комаров залетели в череп и кружили в ожидании момента, когда можно будет впиться в измученные болью мозги. Колька поймал себя на мысли, что очень хотел бы, чтобы у него вообще не было мозга, пусть эти комары его сожрут совсем. Глаза-щелочки закрывались сами собой, яркий утренний свет резал их, словно автоген. Время от времени перед ними вспыхивали искорки, и лейтенант был вынужден вообще не смотреть. Он прислонял лоб к холодной броне командирской башенки, но легче ему не становилось. К горлу постоянно подкатывала горькая тошнота, и приходилось все время глотать ее назад, в пустой кислотный желудок, не давая тому вывернуться наружу.
Танк здорово качнуло на переезде. Ипатов ударился шлемом и на мгновение потерял сознание. Боль пробила голову и позвоночник, остановившись где-то в заднице… Он мгновенно покрылся испариной.
«С-сука… Как же мне херово-то! Бля-а, а назавтра с такой тупой башкой в пекло снова… Ох, не выжить мне больше! И так уже лишнего давно живу…».
В звенящую голову ползли нехорошие мысли. Они не приходили к нему очень давно, Колька перестал бояться смерти почти сразу после того, как катаясь по земле в первый раз сумел удачно стащить с себя горящий фосфором ватник. Еще тогда, в страшном сорок втором…
«Когда же это было-то, Господи? И было ли? А сегодня какое число? А месяц? Июль или уже август? Два года на фронте, все время в боях. Сколько экипажей сменил, машин… Перестал дружить. Да, перестал. Просто командир, и всё, — дистанция. А подружишься, — назавтра сердце рвешь, хороня скукоженные куколки сгоревших тел своих товарищей, а то и просто ошметки их тел, соскобленных с внутренней брони машины. И стыдишься, что сумел выжить… Сколько же можно, а? В госпиталь надо… Не могу больше. Сил моих нету. Ладно, завтра, дай Бог, отвоююсь, и буду тупить перед докторами…».
Панические мысли непрошено ползли в голову, а лицо вновь покрывалось мелкими капельками пота. Пот солено щипал, слегка затянувшуюся глубокую царапину на щеке — след от какого-нибудь болта или пряжки при экстренном покидании смертельно раненой машины…Ничего зазорного в этом нет. Бывало, что, вылетая из башни подбитого танка, люди разбивали черепа о закрытые люки, — вот насколько сильно было в танкисте желание расстаться со своим стальным другом при попадании в него убийственного вражеского снаряда. Иначе — верная и мучительная смерть в этом гробу, наполненном топливом и боеприпасами под самую завязку.
Мощный дизель вновь взревел. Танк, клюнув носом, перевалился через пологую канаву. Скоро расположение батальона.
ИСы вышел встречать сам комбат. Цокая языком, они с помпотехом все лазили по броне, прыгали на траках, открывали люки и бронекрышки мотора… Танк, действительно, вызывал уважение и восхищение: крепкий орешек, боровичок, остро пахнущий новой краской и каким-то бесподобным заводским духом.
Комбат, в прошлом инженер на автозаводе, водил ноздрями по поверхности стали, стараясь сохранить в себе этот непонятный дух созидания железных механизмов железными механизмами. В нем смешана какофония множества запахов: сладковатое масло, острая и удушливая соляра, ватная и влажная токарно-фрезерная эмульсия, вонь нагретой металлической стружки, газоэлектросварка, пот рабочих рук, «эфир» рубленого самосада и водки, подошвы размызганных заводских «гадов», литье, шихта, формовочная земля…
Этот запах не спутаешь ни с чем. Так пах Колькин отец, приходя домой после смены в «литейке» моторного завода. Он запомнил этот запах навсегда. Когда отцовская шершавая рука гладила мальчишескую голову, Кольке всегда хотелось схватить ее и целовать, вдыхая этот родной железный запах. Батя погиб в прошлом году при форсировании Днепра.
«Как же мне сейчас тебя не хватает, папа!». Кольке вдруг неожиданно захотелось заплакать. В злом бессилии он ударил кулаком по крылу машины.
Комбат оглянулся и, увидев скукоженное от боли лицо лейтенанта, его трясущиеся руки, утиравшие пот со лба, опухшие щелки-глаза и нервно вздрагивающую голову, понял, что завтра наверняка потеряет своего товарища. И никакая супер-броня его не спасет и, даже более того, он пошлет Ипатова на самое опасное и подлое дело — на борьбу с немецкими танками. И этот «красавец — русский монстр» наверняка будет ими подбит и завтра запахнет уже не заводом, а лютой смертью. И этого невозможно избежать, потому что и он, капитан Самохин, тоже пойдет в бой и тоже, как знать, пропадет завтра навечно в развалинах истерзанного городка.
Потому что больше некому и потому что так надо. И совершенно неважно, кому надо и зачем. Не мужское это дело — задавать глупые вопросы на войне.
Комбат спрыгнул с брони и направился к землянке. Через три минуты он выскочил оттуда, как ошпаренный, и подбежал к Ипатову.
– Коля, пехота доложила, немецкие танки замечены в районе заводских предместий. «Тигр» и вроде «четверка». Бери две свои машины — и к проходной на подмогу. Там только пара самоходок да три тридцатьчетверки старые. Сожгут всех на хер, если там, действительно, «Тигр». Откуда они взялись-то здесь, блядские дети!
Они склонились над картой.
— Где их видели? — Колька низко нагнулся. Искры в глазах все еще мелькали.
— Вот здесь, смотри пятнадцатый квадрат, — комбат поводил пальцем в районе пригорода у железнодорожного полотна. Это наверняка те, из пятьсот первого тяжелого, эсэсовцы… Они перед нами маячат давно. То пропадают, то опять появляются. Хорошо воюют, сволочи, качественно… Прорвать кольцо хотят, это точно. Я думаю, они вот здесь, мимо завода у полотна пойдут.
— Не-ее, П-петрович! Не пойдут они там. Там тупик, полотно им не переехать. «Тигр» не осилит. Прямо через завод нагрянут к проходной, вот увидишь.
Комбат недоверчиво хмыкнул.
— Через завод? Через цеха? Танки? Да там сам черт ногу сломит, не то что «Тигр»… Чой-та я сомневаюсь, паря… Да чего теперь гадать, давай, седлай коней — и туда. На месте разберешься.
Два ИСа, разрывая тугой, влажный воздух рыком мощных дизелей, выдвинулись по предместьям в сторону проходной железнодорожного ремонтного завода. Колькин экипаж был наконец-то полностью укомплектован. Пятеро. А ведь раньше часто приходилось идти в бой вдвоем — механик и он, командир. А под Сталинградом, он слышал, в танках вообще, бывало, одни механики ездили. Не хватало людей. А сейчас, интересно, откуда их берут?
Из пятерых только он да Мишка-заряжающий опытные. Остальных сегодня утром Ипатов сам себе отобрал. По глазам. Ходил вдоль строя, смотрел в глаза и выбирал. По каким критериям? — Не ведомо. Может, просто в глазах у этих троих было меньше страха, чем у других. Но страх там был, и еще какой, — в этом он разбираться давно научился.
— Механик, рули вправо по дороге. На перекрестке сворачивай, иначе к немцам заедешь. Вот так, давай-давай, молодца... Ну, чо, видишь там чего в триплексы-то свои, а? Вот улица прямая, усек? По ней и правь… Через пятьсот метров — стоп. Там еще раз направо пойдешь… Ноль-два, ноль-два, как слышишь, прием! — вторая машина, не отставая, двигалась за ними.
Впрягшись в процесс, Колька немного отвлекся от своей боли и более или менее её подзабыл. Его снова начало охватывать нервное возбуждение перед боем.
Работа (а раньше он считал свои бои именно работой) целиком захватывала его и даже вдохновляла, что ли, изменяя человеческое сознание на время смертельной опасности… Огромный, несуразный, угловатый танк становился ему родным домом, все съеживалось, притягивалось ближе и становилось теплее. Окружающий мир становился значительно меньше и уютнее, когда он смотрел на него через перископы командирской башенки. Все пространство как-то само собой образцово разделялось на сектора и направления четко и понятно: в градусах или минутах на часовой шкале. Что-то вторгалось в него с неба, заставляя быть и острожным, и хитрым, и, самое главное, ощущать кураж, собственную неуязвимость и сладкое возбуждение...
Но сегодня все было не совсем так: голову не отпускало и искры перед глазами летели все быстрее… И тошнота, непонятная тошнота совсем не отпускала желудок. Все это отвлекало, не давало сосредоточиться и получать удовольствие от опасности, когда сжимаются и уходят внутрь человека его яйца и что-то дрожит над головой, вибрирует, словно антенна, вставленная в позвоночник, или даже не антенна, а нимб… И этот чертов кураж, желание наглой бравады перед носом смерти, состояние, без которого нельзя совершать подвиги и овладевать городами и женщинами, не приходил совсем. Только тупая усталость, апатия, и еще эта дикая боль в голове…
Танки, наконец, дошли до поворота и, с хрустом провернувшись на щебне гусеницами, миновали зенитный орудийный расчет и взвод пыльной пехоты. Затем, снова повернув, они направились через громадный пролом в бетонном заборе внутрь заводской территории, утыканной, словно специально, строениями, эстакадами, бетонными блоками и контейнерами, всем тем, что так мешает танкам оставаться неуязвимыми и сильными. Проходная, все еще удерживаемая немцами, была уже в пределах видимости. Танки проехали мимо «тридцатьчетверки» и орудийного расчета. Там же стоял какой-то офицер, восхищенно разглядывая из-под руки невиданные тяжелые танки.
— Ноль-два, ноль-два, оставайся здесь! Я пошел дальше на правый фланг!
Танк, чуть приостановившись, снова рванул по переулку. И тут впереди Ипатов увидел сильный сполох огня — рванули боеприпасы в грузовике, и начался хаос и мельтешение. Впереди расчет разворачивал орудие в сторону и назад. В это время со стороны проходной начался шквальный огонь, и немецкая пехота поднялась в атаку.
«Бля, там же «Тигр»! Это он крушит там всё, как слон в посудной лавке. Вот сейчас-то немцы из котла и попрут». Лейтенант понял замысел немца на «Тигре». Тот раскурочивал своим нападением с тыла нашу оборону, чтобы хоть кто-то вырвался из осажденного города.
Взрывы впереди следовали один за другим, черный дым пер из переулка, словно из трубы. Показались бегущие в панике навстречу пехотинцы.
— Вперед, мех! Только вперед! Только попробуй с-сука, ход сбавить! Пристрелю! Он там, справа, прижимай его к эстакаде! Мишка, заряжай бронебойным! Быстрее шевелитесь, гады, быстрее!!!
Колька не видел «Тигра», он просто вычислил его. И когда ревущая машина выскочила на пятачок между эстакадой и каким-то домом, — он понял, что не ошибся. Немец, наделавший столько переполоха, и в одиночку смявший всю нашу оборону на заводе, тщетно пытался переползти через баррикаду разбитого кирпича.
— Ничего не вижу, товарищ командир! Совсем ничего! — ныл снизу механик.
— Вперед, трусы! Вот он, вижу! Шестьдесят метров спереди-справа. Стой! Миша, падла, бронебойный-то втыкай !!! Да быстрей, мать твою!!! Давай, он ствол уже наводит. Наводи, хули ты ждешь, пацан!
— Я тоже ничего не вижу! — парень-наводчик обернулся к нему и испуганно дернулся к спасительному люку, вверх.
— Сидеть! — Колька больно пнул его в плечо сапогом, разворачивая обратно, — Наводи и бей, сука! Миша, готов?
— Да-да-дааааа!!!
— Ого-оооонь!!!!
— Выстре-еееее….
Огонь вспыхнул перед его глазами так, словно миллиарды белых искр снопом воткнулись в Колькины глаза. Голова сильно ударилась лбом в свес башенки, потом откинулась назад. Чем-то едко завоняло, и черный дым стал заполнять башню… Снова вспышка и белый огонь у ног… Командир на мгновение вырубился, а потом тупо открыл глаза и медленно, словно рассматривая себя со стороны в красноватой пелене, потянулся наверх по инерции, по программе, выработанной годами.
Руки несколько раз срывались с лаза. «Почему они такие мокрые и красные?» Ноги путались в сидении, оно было непривычно расположено, но Колька пытаясь высвободиться, снова с силой оттолкнулся вверх, наконец-то подтянулся на руках и выполз на крышу башни. Лейтенант, не удержавшись, кулем покатился с высокой башни прямо к гусеницам, ударившись шлемом о раздавленные и переломанные пополам бетонные пасынки, торчащие из-под машины.
Он снова потерял сознание и опять тупо очнулся через некоторое время. Со страшной болью во всем теле, от которой хотелось заплакать и немедленно умереть. Голова готова была взорваться, он ничего, совершенно ничего, не понимал. Ноги безумно жгло. Он опустил глаза — сапоги горели, колени и бедра были ободраны до мяса, штаны были порваны по всей длине. И совершенно кровавые руки: влажные, сочащиеся красным, липкие ладони. «Это кровь. Откуда она? Почему ее так много?»
Страшная усталость, невозможная боль в голове и позвоночнике, и полное безразличие. Колька видел, как горят его сапоги, но ничего не мог сделать.
«Почему они горят? Кто их поджег? Где я? Что вообще происходит?»
Он видел какую-то громаду прямо перед собой. Большой черный танк. «Чей это танк? Это мой? А кто я? Где мои люди?» От черного танка, шатаясь, шел человек в черном кителе и шлеме. В руке его был пистолет. «Кто это? Я н-ничего не помню…Это, наверное, враг».
Человек остановился и направил на него пистолет. Колька безразлично смотрел в это черное от копоти лицо. Чужие голубые глаза с болью смотрели на него. Человек постоял, потом опустил оружие и снял с головы шлем. Он подошел к большой мутной луже, набрал в него воды и плеснул её Кольке на ноги. Пламя погасло. — Значит, он — не враг, а друг? — Потом он медленно побрел обратно. Колька видел, как «враг-друг» забрался в танк, машина задергалась, заскрежетала и с визгом захрустела по щебню, дав задний ход. Машина ушла, а Колька продолжал сидеть у гусеницы, тупо глядя в дым узкого проулка.
Там ничего и никого не было, — один только дым…
Колька уронил голову на грудь и опять потерял сознание. Теперь он куда-то падал, в какую-то черную беспросветную дыру… Она, словно живая, засасывала его, и не было сил ей сопротивляться. Ипатов царапал стальные стенки руками, но все было тщетно. Черная дыра войны всасывала жертву в свою бездонную глотку…

— Куда ты, мой мальчик? Куда ты? Стой! Не ходи туда! Ты не можешь вот так уйти! А как же я?
— Мама, я больше не могу! Мама! Прости меня, отпусти меня! Мне так больно, мама! Я так устал, у меня больше нет сил карабкаться, ты прости….
— Я жду тебя, мальчик, вернись…

— Коля, Коля, очнись! Коля! — Петрович наклонялся к носилкам и кричал. Ему казалось, что надо кричать, надо громче кричать и тогда пацан услышит его и вернется обратно. Он где-то слышал это, но никак не мог вспомнить где…
Колька медленно разлепил опухшие глаза на огромном синяке лица и попытался что-то сказать: «М-м-м-муууу, м-м-мууу…». Губы были чужими и совершенно не слушались его.
— Жив, малец… Ну, слава тебе, Господи!
Комбат, не стыдясь, широко перекрестил носилки с раненым и отвернулся, сняв очки и растирая лицо.
— М-м-ммууу!!!! – негромко промычал в ответ Колька.

V.

— А ну, первый ряд, на первый–второй рассчитайсь! Gerechnet zu werden! —седой лейтенант с выцветшими, пустыми глазами, покашливая, прохаживался вдоль немецкого строя, коверкая редкие немецкие слова. Его химический взгляд, казалось, распиливал замерзшую толпу пленных на ровные кубики льда, врезаясь в нее, словно безжалостная пила.
Людям было холодно, бессмысленная утренняя перекличка длилась более полутора часов. Уже взошло розовое зимнее солнце, а пленные солдаты все стояли и стояли, медленно переминаясь с ноги на ногу. Утренний ноябрьский мороз до костей пробрал их застывшие тела, так и не сумевшие согреться ночью в худом дощатом бараке. Снятые когда-то с павших рваные, замызганные шинели, обмотанные тряпьем пилотки и кепи, не согревали, — холод вползал в каждую изможденную клеточку, забирался в рукава, прорехи одежды, дыры влажных сапог… Лишь легкое пританцовывание счастливчиков из середины строя слегка колыхало неподвижно застывшую колонну. Всякое лишнее движение могло плохо закончиться: узкий карцер со льдом на полу и побои конвоя убивали несчастных нарушителей порядка всего за одну ночь.
— Первый–второй, айн–цвай, сюда стой, сука! Zu stehen! — лейтенант, шипя, тыкал в грудь тех, кто назывался вторым номером и выталкивал их из строя. Палец конвойного ударил Лауница в плечо. Он вздрогнул и шагнул вперед. Его ударили по спине кулаком, — Пшел сюда, геноссе!
Отсчитав десять человек, офицер велел им построиться. Он подошел к первому, посмотрел на бледное худое лицо и ударил прямо в синеватые, дрожащие губы, жестко и сильно. Пленный упал, словно куль. Подошел сержант из конвоя и равнодушно стал пинать лежащего ногами. Тот, согнувшись на боку, протяжно закричал, прикрывая грудь ладонями — грубый сапог врезался прямо в тощие ребра. В это время лейтенант ударил второго, потом третьего… Он продолжал бить людей до тех пор, пока не упали все десять. Вдвоем с сержантом они топтали ногами валяющихся горемык. Те громко охали и стонали — вертухаи знали свое дело: били туда, куда надо.
— Молчать, падаль, молчать! — с каждым ударом лейтенант злобился все больше, норовя воткнуть носок сапога в самые незащищенные места, — Ты заткнешься или нет? Das deutsche Schwein!
Конвой навел автоматы на зашевелившийся, было, строй, и угрожающе придвинулся. Офицер не успокоился до тех пор, пока лежащие на мерзлой земле люди не перестали выть. Потом окриками и пинками их снова подняли на ноги и заставили следовать в направлении хозблока, где находились камеры-ямы лагерного карцера. Избитые пленные, держась друг за друга, безмолвно побрели к низкому сараю.
Толпа исподлобья смотрела на экзекуцию. За что? Что с ними будет? Спасибо, Господи, что это не мы!
Каждый считал этих несчастных уже покойниками и был рад, что не попал в эту злополучную десятку. Их били для устрашения — это ясно. Потом, может, расстреляют, тоже для устрашения. Боже, скорее бы на работу! Махая кайлом и лопатой можно было хоть как-то согреться. А здесь, на поляне, мертвенный холод и неизвестность настолько измучили их, что пленники потихоньку переставали нормально думать и реагировать на происходящее. Отупение медленно поглощало их отощавшие души; оно, словно огромный, тяжелый ком ваты, душило все их желания и мысли. Каждый думал только об одном: « Только бы не я! И пусть это все скорее окончится!»
К офицеру подбежал какой-то солдатик. Тот выслушал его и отправил назад.
— Гестапо, слушай меня! Стоять смирно! Всем снять шинели! — толпа загудела и начала шевелиться, переговариваясь. Многие просто не поняли приказа на русском. Прошел гул.
— Молчать, образины! Шинели, блядь, — ферштейн? Снимай шинели, кому сказал? Die Mantel abzunehmen! Рамазанов, огонь! — зло крикнул лейтенант крайнему солдату. Тот поднял автомат и прошелся очередью над головами людей. Немцы упали на колени и продолжали так стоять, пригнув головы вниз и прикрыв их руками.
В ворота въехал грузовик с пулеметом. Из кузова выпрыгнуло еще одно отделение конвоя и тоже встало с автоматами наизготовку, разбегаясь по периметру. Двое пулеметчиков легли прямо на землю по флангам строя.
— Встать, мразь! Смирно стоять, кому сказал! Шинели на землю, быстро! — конвой снова зашевелил стволами автоматов. Первый ряд вскочил на ноги и стал быстро стаскивать с себя шинели, бросая их перед собой, задние тоже начали раздеваться. Через пять минут перед строем валялась гора вшивого тряпья.
— Кругом! Пять шагов вперед! Фюнф шагов, я сказал! — строй развернулся, прошел эти пять шагов, и передние уперлись в стену барака, — Так стоять! Смирно, суки! Still! Кругом команды не было!
— Стенка, это же стенка, — дошло, наконец, до отупевших солдат, — Как же так, нас что, расстреляют? Почему? Зачем? Неужели это произойдет прямо сейчас, здесь, в этом глухом лесу, в безвестности и пустоте этой дикой страны? Не может быть! Этого не может быть! Мы же нужны им — мы чего-то там копали, мы копать должны! Мы не можем просто так быть расстреляны, это не по правилам, есть же законы. Это черт знает что такое! Какой смысл в нашем расстреле? Или русским не нужен смысл, ведь они ничего не понимают в логике? Сейчас этот садист-лейтенант скомандует «Пли!» и мы повалимся наземь? Нет, этого не должно случиться! Скажите, Клаус, Вольф, Иоганн? Скажите, товарищи! Полковник Шульце, скажите же вы им! Что они вытворяют?
Никто никому ничего не сказал. Пулеметы ударили безо всякой команды. Неожиданно громко в той звонкой тишине обретения всеобщей ясности того, что сейчас произойдет. Об этом успел подумать каждый, и все они разом замолчали, прощаясь с этим светом: вся толпа, словно стадо домашних животных, почуявших неминуемую жертвенную резню своим подсознанием, не понимая умом, почему и за что.
Только что была уверенность, что это очередной шмон, обыск, издевательство, и когда они окончатся, — всех поведут на привычную работу. А потом надежды на новый, более гостеприимный лагерь и еще через несколько лет неволи — отчий дом, родная Германия, жена, дети, мать… Как же эфемерна человеческая надежда! Только что она была — и вот ее уже нет.
Люди стояли под огнем пулеметов у крошащейся щепками хлипкой стены барака. Пули врезались в пропитанную потом одряхлевшую ткань офицерских кителей, буквально разрубая грубыми фрезами беспомощные тела, вырывая куски кожи, плоти, скелетов, вскрывая, словно консервные банки, человеческие тела и выставляя на всеобщее обозрение распахнутые жалкие внутренности, кости, жилы и сосуды. Тупые цилиндрики смерти вышибали из людей резвые фонтанчики крови, что брызгами взлетали высоко вверх и размазывали мутные пятна мозгов из разбитых свинцом черепов по грубым неотесанным доскам. Красные лужи на земле вспучивались пузырями от впадающих в них множества маленьких кровавых ручейков, чуть сдерживались в своих берегах, а потом рвались потоками прочь, заполняя собой пространство истоптанного плаца.
Люди корчились под кинжальным огнем, вскидывали руки, пытаясь прикрыть головы, дергали беспомощно ногами, падая друг на друга рядами, словно ржаные снопы. Перемешивая свою кровь с кровью соседей, они сжимали бессмысленно кулаки и хрипели раскрытыми ртами свои недоуменные проклятия палачам. Стоны тонули в грохоте выстрелов.
Палачи, с бледными до синевы лицами, туго сжав губы, и оставив лишь щелочки безжалостных глаз, водили трясущимися стволами пулеметов и автоматов по бесформенной груде перепутанных человеческих тел, дробя их, словно в мясорубке, — насмерть, наверняка, чтоб никто не смог уцелеть, чтоб ни в одном из этих бесформенных кусков плоти не оставалось даже намека на жизнь. С высоты грузовика беспрестанно бил трофейный пулемет МГ, выкашивая ряды у стены барака, не давая задним жертвам скрыться за передними. Никто не должен иметь права на удачу, никто.
Надежда людская теряется вместе с жизнью. Пока живу — надеюсь. «Dum spiro spero» — говорили древние. Древние были не дураки, знали, о чем говорят. Пока теплится хоть искорка жизни, — надежда и человек неразлучны. Исчезнет жизнь — исчезнет и надежда. Она, словно гриб-паразит, проросла в человеческое подсознание и разум. Даже когда логика и трезвый ум говорят, что выхода нет, надежда действует вопреки: взбадривает и продолжает обманывать человека. А вдруг случится чудо? А вдруг прилетит волшебник или спуститься с небес господь Бог с архангелами и всех спасет? Последнее — это когда уже совсем не на что надеяться.
Надежда построена на лжи. Ложь в основе — позволяет надежде видоизменяться, вечно вертеться, постоянно изворачиваясь и уходя от прямых ответов. На каждую новую неудачу, надежда находит новый сценарий ее решения. Он, как и первый, — тоже вранье. Но человеку это надо. Надежда — порождение его ума. Вера — его подсознания. Но верить так трудно, а надеяться легче простого. Только вот ответственности надежда ни за что не несет.
Она исчезает за гранью жизни и смерти. Когда жизнь оканчивается, что чувствует человек? Растерянность от непонимания ситуации или точное знание о том, что, наконец-то, все кончилось? И есть ли фантомные боли в раздробленной пулей голове, пробитом сердце или сломанной руке? Или приходит облегчение и ясность, безо всякой лжи?
Мертвые уже ни на что не надеятся. У них нет на это права. У них уже ни на что права нет. Потому что Божий суд не имеет процессуальных правил, там нет адвокатов, прессов и рыдающих родственников. «Пришел? Вставай на весы! Так! Проходи в левую дверь ( или в правую). Следующий!» И все… И вера там уже никому не нужна. Как, впрочем, и любовь.
С окончанием жизни теряется все — ничего не остается. Как странно, — человек жил, страдал, любил, ненавидел, учился, учил других… Он блистал на сцене или просто водил грузовик, он правил народами или мыкался от бедности: все едино, ничего не остается. И никому на Земле не нужны его накопленный опыт, пережитые эмоции, мучительные размышления и терзания. Новая жизнь требует нового, старый опыт не годится для другой жизни. Несмотря на то, что дети проходят все те же дороги, что и родители, они не верят в то, что опыт прежних поколений им пригодится. И ничем их в этом не убедить.
Куда уходит все, что так долго копил в себе человек? Не может же оно пропадать бесследно? Наша кожа, кости, мясо и кровь — это же не мы. Мы — это что-то еще, какой-то мир, объем, книга или даже дом… Где этот дом, где этот мир?
Пулеметы работали по толпе ровно десять минут. Когда они замолкли, солдаты, обходя кровавые лужи, подошли к мертвым телам. Безучастно всматриваясь в картину содеянного, они делали редкие выстрелы в головы тех, кто казался им еще живым. Но это было не нужно — живых, после расстрела, среди пленников не было.
Подъехал второй «студер». Из кабины вылез начальник лагеря и стал о чем-то говорить с лейтенантом. От хозяйственной пристройки привели отобранных ранее десятерых пленных.
Дитер Лауниц шмыгал разбитым носом и не верил своим глазам: его товарищи, с кем он еще утром шутил и разговаривал, все были мертвы. Их мокрые от крови тела лежали, словно груда придерживающих разгромленную стену барака серых прибрежных камней. Таких же молчаливых и холодных. Разлившееся около них кровавое море парило и начинало сгущаться. Розовое солнце в сиреневой прохладной дымке, выглядывая из-за стволов высоких деревьев, стыдливо освещало этот леденящий душу пляж. Вся нереальная картина казалась даже красивой: холод, солнце, смерть… И статуи палачей, застывших в покаянных позах. И сизый дымок от работающих моторов грузовиков, и бледное, словно снег, круглое пятно удивленного лица водителя за полуоткрытой дверью, и стена засыпающего леса.
Тишина стояла оглушающая, ее не могли напугать редкие приглушенные фразы переговаривающихся между собой вертухаев. Они не смотрели друг другу в глаза, лишь, тупо опустив головы, смотрели на дело рук своих и с каким-то усердием проверяли затворы автоматов, стряхивали что-то с шинелей, и при каждом удобном случае старались отвернуться от лицезрения плодов своей подлости.
Неожиданно молодой рыжий конвойный затрясся крупно, схватился за горло и побежал к углу — его рвало, безудержно, со страшными чудовищными криками — Гра-га-га! Ай-ха-а-а!!! Он всхлипывал, запрокидывал голову к небу и давился, потом его снова рвало. Крики отражались от стен молчаливого леса и возвращались гулким эхом обратно. Многие, слушая это, тоже слегка давились и сплевывали на землю. Всем было плохо. Только сейчас до человеческого сознания начало приходить ощущение себя убийцами — людьми с грязными, жирными руками, пахнущими гнилью и бегающими от непонятного страха глазами. И как-то разом закончилось ощущение собственной правоты, наглой самоуверенности и безнаказанности, и пришло раскаяние.
Кто-то невидимо шипел в уши, словно клубок змей. Липкий пот выступил между лопаток и никак не хотел высыхать. Где-то вверху животов у каждого появилось ощущение вакуума, словно через трубочку была высосана огромная порция жизни. В опустошенные сосуды душ, как в песочные часы, начинала тихо сыпаться вечная пыль этого мира. Часы начали свой отсчет времени до момента расплаты за содеянное сегодня злодейство. В том, что когда-нибудь она настигнет каждого из них, — никто не сомневался. Эти часы никто остановить не в силах.
Дитер очнулся от ступора. Лейтенант-энкаведешник показывал на трупы и на машину, что-то громко говоря по-русски. Было понятно: трупы необходимо загрузить в кузова и где-то захоронить. Именно поэтому их оставили в живых, — в качестве похоронной зондеркоманды. Это отсрочивало смерть, но в том, что их тоже расстреляют, ни у кого не возникало сомнений.
Пленные уныло поплелись к павшим товарищам и взялись за скорбную работу. Сначала они набросали в кузова шинели, потом стали грузить разрубленные пулями тела убитых. Очень скоро похоронщики с головы до ног были в крови и в мозговом содержимом, — они потоками выливалась из каждого продырявленного тела, словно из худых горшков, затекали в рукава, проникали под одежду, гадко холодя и склеивая ее с покрывшейся гусиными пупырышками кожей. Но Дитеру было уже все равно. Плевать, больше нет никакого смысла в сохранении тепла или в попытках нормально выглядеть. Плевать, на все теперь плевать… Он ничем не отличается от павших, — лишние несколько часов не имеют никакого значения.
Когда первая машина наполнилась до отказа, Дитер и еще четверо уселись на мертвые тела. Конвойные в кузов не полезли, встали на подножках с обеих сторон. «Студебеккер» зарычал и медленно пошел вон из лагеря. Через четверть часа он подъехал к болоту, в которое пленные немцы возили землю.
— Разгружай! — Лауниц первым спрыгнул с машины. Он настолько вымок от крови, что при прыжке с его одежды брызнула жидкость, образовав влажное бурое пятно на бледной от инея траве. Открыли боковые борта и трупы стали стаскивать на землю, оставляя их прямо у берега в грязи. Когда машину разгрузили, все снова полезли в пустой кузов, чтобы ехать за новой партией. Наваленные на пол шинели пропитались кровью насквозь и чавкали под ногами. Когда «студер» проезжал мимо рабочего объекта, Дитеру велели сойти около бульдозера.
– Танкист? Панцер? – спросил его солдат. Обер-лейтенант кивнул. – Заводи трактор, поедем к болоту.
Лауниц понял и, немного покопавшись в «Сталинце» с широким ножом, завел его без особых усилий. Ему и раньше приходилось садиться за рычаги этого трактора. На фронте таких машин было много - русские трофеи. На этом же бульдозере обычно работал технарь Вольфганг Краузе – и трактор был в идеальном состоянии.
Бедный Вольф! Дитер только что выволок его тело из кузова машины. Раздробленный пулей лысоватый череп и каким-то чудом сохранившиеся очки на добродушном одутловатом лице, которые он незаметно сунул в карман. Зачем? Кто знает? Кто знает, зачем вообще все в его жизни война, смерть врагов, гибель друзей, подвиги, радости и разочарования? Зачем появился Вольф в его жизни, очаровав своими фантастическими мечтами и проектами будущего? Он бы хотел иметь такого друга. Но все, кто хоть как-то ему нравился, все, кто помогал ему, все, кто был ему небезразличен, — погибали. Погибали, отдавая свои жизни для того, чтобы он сумел что-то доделать за них. Погибали за него и вместо него.
Вот и Вольф погиб. А ведь это не я, а Вольф мог бы быть «вторым» — он стоял рядом, а строились пленники без особого порядка. Просто встали так, как кто успел: подъем был раньше времени, нервный, по тревоге. Встали, — и вот Краузе уже нет. А он, Дитер Лауниц, все еще живой. Случай? Или какая-то дьявольская закономерность? Может, и сейчас друг отдал свою жизнь за него, чтобы он что-то сумел сделать. Только вот что тут еще можно сделать?
Он подъехал на тракторе к грудам убитых и стал сталкивать их в подмерзшее, вязкое болото. Трупы вываливались на лед, мяли сухую высокую траву и не тонули. Дитер сталкивал следующую партию — первая подвигалась по льду еще дальше, громоздясь на ней бесформенными грудами. От ударов бульдозерного ножа часто отрывались ноги и руки, головы попадали под гусеницы и втискивались в коричневую жидкую грязь на берегу, легко лопаясь под железными траками.. Несколько раз он чуть не провалился: трактор клевал носом, но фронтовая сноровка и осторожность танкиста позволяли Лауницу каждый раз останавливаться буквально в сантиметре от гибельного падения в болотную жижу.
Зрелище кровавых шевелящихся мертвецов, разорванные руки и лопнувшие черепа, сводило с ума — конвойные с серыми лицами отворачивались и пятились прочь. Дитер заметил, как один из них незаметно перекрестился. Сам же он тупо ворочал рычагами своего трактора. Давить людей гусеницами — это норма для танкиста, да и притупились эмоции за последнее время: столько смертей! «Что поделать, не мы это все придумали, — не нам и ответ держать». Этот солдатский принцип он часто повторял про себя, оправдывая и свою излишнюю жестокость, и бессердечие на войне. Разум часто протестовал против всех ее ужасов, сердце же оставалось холодным. «Не ты — так тебя» — с древних времен этот лозунг можно было вытравить на каждом солдатском лбу.
Когда он вывалил все тела своих павших товарищей на поверхность покрытого коркой льда травяного болота, они неохотно, под своей тяжестью, начали погружаться вниз. Дитер, словно камень, сидел за рычагами у кромки жижи, ожидая пулю — дело было сделано, он был не нужен. Но подбежал сержант с обезображенным глубокими оспинами лицом, пристроился рядом и приказал двигаться к лагерю. «Сталинец» сдал назад и, раскачиваясь на мерзлых кочках, медленно двинулся к видневшимся в полукилометре строениям.
Лауниц, качаясь в драной, брезентовой кабине, вцепился в спасительные рычаги. Сегодня он поживет еще немного, и чем медленнее он будет делать работу, — тем лучше. Русские, как всегда, по глупости, расстреляли всех танкистов — управлять тракторами никто из них не умел Дитер оставался единственным, и он был еще нужен.
Сзади раздались автоматные очереди: его «счастливых» товарищей сейчас в упор убивали, сталкивая в болотную грязь. Он попробовал обернуться, и тут же получил грубый тычок стволом в ребра. Рябой сержант зло смотрел на него, и что-то шипел по-русски. Лауниц понял, что остался один, — всех пленных, кроме него, расстреляли.
Около лагеря бульдозер остановился. Тот самый седой лейтенант-палач подозвал его к себе и кое-как жестами и ломаными немецкими фразами объяснил: лагерь надо снести. Сперва хлипкий периметр с проволокой, потом барак и хозяйственные пристройки. Zu zerstoren. Русские уничтожали следы. Откуда-то сверху, видимо, пришел приказ о срочной эвакуации и сейчас, после расстрела людей, надо было также и раздавить все постройки, превратив их в груду горбылей и бревен. А лес потом доделает свое дело — все это быстро покроется зарослями и исчезнет в чащобах и чапыжах.
Последний немец кивнул и сел за рычаги, — трактор взревел, развернулся на месте и резво наехал на ненавистные ворота лагеря. Они разом повалились под ударом ножа, и трактор двинулся по краю леса, вдоль периметра маленького лагеря, вминая столбы с колючей проволокой в сухую, покрытую белесым инеем, траву.
Объехав лагерь, там, где это было возможно, Лауниц на тракторе врезался в угол барака, — тощие стены из горбылей лопнули с треском, и хлипкое временное строение, шатаясь по всей своей длине, начало складываться под углом. Крыша поехала дальше и начала задираться вверх, словно нос тонущего корабля, потом резко переломилась под своей тяжестью и рухнула на кривые стены. Вся конструкция разом сложилась: держаться ей было не за что: доски прибивались на один гвоздь. Барак рухнул, слегка обдав трактор облачком пыли с остатками человечьего духа. «Сталинец», взревев, наехал на груду досок и бревен и прошелся по все еще целому откосу соломенной крыши. Доски с треском лопались, отрываясь от бревен. Нож обрушивался на тощие слеги, ломал их, приминая углы, а гусеницы, пробуксовывая в мешанине соломы и щепок, выбрасывали вверх какое-то тряпье из казармы, котелки и кружки.
Лейтенант закричал, издали показывая Дитеру руками, что хватит, и показал на хозблок — через полчаса тот тоже рухнул под ударами бульдозерного ножа. Жилая зона была разрушена. Два больших примятых груды из досок, бревен и соломы, да сломанные, как спички, столбы с колючкой — вот и все, что осталось от места жительства двухсот человек. Лауницу приказали двигаться в сторону рабочей площадки.
Ему велели сталкивать вниз, прямо в траншеи, деревянные мостки, леса, инструменты, тачки и вагонетки. Все это падало глубоко вниз, образовывая мешанину из остатков человеческого присутствия, еле прикрытых почвой из обрушающихся под бульдозерным ножом земляных стен.
Везде лихорадочно бегали солдаты. Грузили какие-то ящики, бочки, матрасы и прочую дребедень в «студебеккеры», цепляли передвижную электростанцию. Создавалось впечатление, что это экстренная эвакуация. Лица всех были напряжены, угрюмы, все постоянно оглядывались на купол, на разрушенные бараки, поднимали головы к свинцово темнеющему небу. Офицеры — начальник лагеря и седой лейтенант — хрипло орали, раздавая тычки и оплеухи направо и налево. Горел костер: там что-то жгли, какие-то бумаги. Все находилось в броуновском движении, похожем на панику беженцев при внезапном танковом прорыве врага. В воздухе висел непонятный страх, и его странный, заползающий внутрь запах ощущал каждый солдат.
Бревенчатую штабную избу Лауницу тоже велели разрушить. Она была сложена покрепче из хороших бревен. Бить ее пришлось долго, выворачивая еще свежие бревна из пазов, они скрипели, шатались, а изба вздрагивала от ударов, но стояла. Наконец, когда Дитер поднял нож повыше, ему удалось выбить верхние ряды. Крыша клюнула вниз, увлекая за собой другие ряды, и дом повалился. Ему осталось только поломать нижние венцы. Въезжать на эту груду он не стал, машина неминуемо застрянет. Лейтенант подбежал к трактору и заорал: «Баста! Es ist genug!» и, махая пистолетом, велел ехать к болоту. На трактор вновь взобрался знакомый рябой сержант, — Дитер понял, это страшное, изрытое оспой лицо будет последним человеческим лицом в его жизни.
Было уже почти темно, когда бульдозер подошел к кромке братской могилы. Сержант спрыгнул и автоматом показал, что надо свалить бульдозер в болото. Он навел на пленного автомат и что-то закричал. В густых сумерках лицо его стало еще страшнее. Дитер все понял, но нарочно сделал удивленные глаза и пожал плечами. Солдат, продолжая орать, щелкнул затвором и дал короткую очередь в воду.
«Вперед, сука!» — это Лауниц понял хорошо. Он дал полный газ, чуть развернулся влево и трактор врезался в жирную вязкую тину. Потом прошел по инерции два-три метра и стал тонуть, резко наклоняясь тяжелым носом в омут. Какую-то долю мгновения Дитеру хватило, чтобы упасть на пол кабины, — очередь швейной машинкой взрезала брезент за спиной, пули прошли навылет, одна ударилась в переднюю панель и рикошетом ударила в грудь. Он вскрикнул от ужасной боли, и снова прогремела очередь, но трактор уже наклонился глубоко вперед, защитив кабину от пуль. Его гусеницы продолжали месить грязь, выбрасывая ее высокими фонтанами прямо на берег. Сержант отбежал в сторону от этого гейзера, вытирая измазанное лицо рукавом.
Машина заглохла, но, по-прежнему, продолжала тонуть. В кабину полилась грязная, вонючая вода и холодная жижа. Дитер чуть не захлебнулся, пытаясь выкарабкаться из-под рычагов, ящиков и сидения, чтобы поднять голову. Ему это удалось. Едва он успел поджать ноги, привстать на какой-то рычаг и, оттолкнувшись, начать выбираться из кабины на правую сторону, снова прогремели выстрелы, теперь уже не сзади, а слева: хитрый сержант не видел его в темноте, но хотел быть уверен, что немец мертв. Но оттуда, где теперь находился Лауниц, ему было не подойти, и потому он лупил просто в направлении трактора по левому боку машины. Пули хлюпали по болоту, брякали по задравшимся вверх гусеницам, стукали по баку с соляркой, по остаткам кабины, но Дитер, ухватившись за ленивец, уже был недосягаем. Да, впрочем, и невидим — темный вечер полностью придавил дневной свет. Сержант еще раз, для верности, полоснул по болоту и потрусил в направлении отблесков автомобильных фар. Еще бросят, на хрен, тут одного с мертвецами!
— Ну и ладно, — подбадривая себя, со вздохом, подумал он, вспоминая удивленные глаза этого танкиста перед смертью, — Туда тебе и дорога! Пропади ты пропадом, сука эсэсовская!
Трактор почему-то больше не погружался. Над поверхностью торчал бак, сцепка и задняя часть гусениц. Дитер, скорчившись от боли, стоял на каком-то железном выступе, держась за гусеницу. Надо было срочно выбираться, иначе он быстро сдохнет от холода или его затащит вниз. Он медленно, постоянно срываясь, заполз на торчащий из воды зад машины. Берега обер-лейтенант не видел, —темень, но посчитал, что до него не больше трех метров. Он скинул с себя шинель и бросил ее вперед. Потом, крепко установив ногу на баке, сильно оттолкнулся и прыгнул.
— О-о-ох! — внутренне завыл Лауниц, крепко ударившись грудью и локтями о твердую почву, но это было все же лучше, чем тонуть в невидимом болоте, и он, немного отдышавшись, пополз вперед. Рана в груди остро била его по ребрам, но он продолжал двигаться, скрипя зубами от сильной боли.
Метрах в четырехстах гудели моторами машины, их фары еле освещали дорогу, казавшуюся отсюда сумрачным тоннелем в иной мир, пытаясь спорить с таинственной глубиной и темнотой леса. Рядом с болотом никого не было: вертухаи грузились в кузова машин и вот-вот должны были отъехать, оставив и рабочий объект и кровавые дела рук своих на попечение матушки природы и простого русского авось.
Обер-лейтенант ощупью нашел свою мокрую шинель, быстро заполз под какие-то кусты и притих. Ждать пришлось недолго — нервные окрики смолкли, и молчаливые машины с солдатами торопливо тронулись в ночь, спеша покинуть это чертово место как можно скорее.
Свет фар пропал в лабиринтах леса, стих гул моторов и наступила кромешная тьма. Дитер, стуча зубами в совершенно мокрой, хрустящей одежде, встал на ноги и медленно побрел по направлению к штабной избе. Там, догорая, еще теплились угольки костра. Только тогда, когда человек увидел их мерцающий, рубиновый свет, он поверил тому, что он еще живой. Упав на колени перед костром, офицер, саднившими губами стал раздувать спасительные угли, подкладывая в них недогоревшие бумаги и щепки от разбитых ящиков и рам. Огонь взялся за них и ожил. Какое счастье!
Подкинув в костерок более серьезных досок и поленьев, он присел на пустую, мятую канистру из-под солярки. От тепла вдруг страшно заболела и раненная грудь, и разбитое еще днем лицо, и сжались в мокрых карманах шинели отогревающиеся руки. Онемевшие от миллиона иголок пальцы нащупали там жалкие очки мечтателя Краузе. Стекла их были в крови, проволочные самодельные дужки смялись.
«Здесь ты у Господа под присмотром», — всплыли в памяти слова друга. Боже мой, Вольф, я — последний живой…
— Что же ты нас бросил, Господи? — он протер стекла и зачем-то надел очки на нос — мир совсем не изменился: все тот же костер и отблески огня на разбитых осколках рам, — Помоги же мне! Иначе, зачем все это?
Китель намок от крови. Лауниц слабеющими руками расстегнул пуговицы и залез внутрь, — рана показалась ему огромной, что-то внутри ее медленно булькало красными пузырями. Он застонал
— Конец…Легкое задето. Недолго я переживу тебя, дружище Вольф…
Раненый поднял лицо к верху и с тоской посмотрел ввысь. В высокой безлунной черноте неба светились алмазные россыпи – сотни или даже тысячи звезд. Такие яркие и близкие огоньки, словно окна чужой жизни. Там было хорошо, там не могло быть такого, как здесь: войн, убийств, голода, холода, мучений. Там была вечная жизнь, — огромная и непонятная. Звезды — это ведь просто дырочки решета, сюда, на землю, с того, чистого света сыплется вся грязь, мусор, словно в колодец. Здесь темно и сыро, страшно и безнадежно, как в преисподней, и людей здесь тоже нет, — одни мертвецы. А все хорошее там, на небе или что там за ним? Может быть, рай? Конечно, рай, ведь мы живем в аду, и хуже этого нельзя ничего придумать.
— Господи, отпусти ты меня отсюда! Я устал…, — Дитер застонал, упал на землю и съежился калачиком, подогнув ноги. Кровь все текла и текла, образуя вокруг него небольшую лужу. Он медленно засыпал, костер гас, и холод снова стискивал измученное тело.
Ему показалось, что все в лесу осветилось лиловым светом. И кто-то огромный, как скала, что-то шепчет ему.
Раненый сжался еще больше. В больной, пульсирующей голове что-то громко лопнуло и какая-то теплая жидкость потекла по извилинам отупевшего от своей и чужой боли мозга, принося ему долгожданное отдохновение и отнимая последнюю способность мыслить. Воспаленный, уставший от страха и боли ум плавно соскальзывал вниз, в черную дыру безвременья. Дитер закрыл уставшие глаза.
Дым догорающего костра укутал его лиловым саваном, подарив человеку долгожданный покой.

VI.

Ночной перрон был полон народу. Женщины, женщины, женщины…Все с узлами и корзинами. С ними старухи и дети. Из мужчин Колька увидел только двух инвалидов на костылях да странного деда-старовера с широкой белой бородой, чинно сидевшего на большом черном чемодане.
Ипатов соскочил с подножки еще движущегося поезда, помахал рукой попутчикам и, пробежав перрон насквозь, спустился по лестнице вниз на привокзалку. На площади стояло несколько машин, подводы и два длинных бело-зеленых автобуса. Мигал желтым светофор вдалеке. В воздухе стоял запах июньской чистоты. Листва, вымытая недавним дождем, загадочно шелестела, в лужах отражался свет редких фонарей.
Парень прошел через дорогу к скверу с молчавшим фонтаном. Он сел на бортик и зачерпнул ладонью воды. Зачем-то понюхал ее, — вода была свежей и пахла дождем. Он опустил в нее обе руки и бурно расплескал гладь, брызгая водой вверх, к черной лакированной скульптуре крутобедрой гимнастки с мячом, знакомой ему еще с детства.
Сердце билось в груди очень часто — он вернулся домой. Колька не был в городе три года. Тогда, в мае сорок второго, он стоял здесь в строю с группой мальчишек-призывников. Оркестр играл «Славянку». Все дурачились, толкались, гоготали прорезавшимися басками, а хромой майор из военкомата хрипло кричал на вчерашних детей, требуя внимания и дисциплины. Их безусые полудетские лица освещали улыбки от гордого осознания собственной взрослости: ведь они —будущие солдаты и они идут на войну. В отдалении плакали матери и девушки, махали платочками и что-то кричали, пытаясь перекричать ивалидов-музыкантов.
Да было ли это? Жесткие усы под губой, офицерские погоны на плечах, ордена, раны и ожоги на теле…И великая недетская мудрость, навсегда поселившаяся в сердце. Космическая пустота полностью выжегшая детство, наивность, веру в чудеса… Где вы, пацаны? Сколько из вас придет сюда, к этому фонтану? Треть, четверть, а, может быть, один только Колька и никого более? Как же далеко отсюда до прошлого!
Он шел по ночному проспекту домой. На аллее и в парке пели соловьи. Город мирно спал, будто и не было никакой войны. Будто бы всего полтора месяца назад не бились о броню его танка осколки бомб и бронебойные снаряды, будто бы фаустники серыми крысами смерти не прятались в развалинах домов, грозя выжечь его экипаж до тла. И не падали от шквала последних пуль солдаты, выкуривая из подвалов последних гитлеровцев. — Ничего не было. Все в прошлом. А сейчас только соловьи и умытый летним дождем город. И впереди дом — мама, сестра, бабушка…
Только вот папы нет — погиб в сорок третьем на Днепре.
— Мама! Это я, Коля! Мама! Я вернулся! — за дверями кто-то высоко охнул, и двери распахнулись.
Колька шагнул в переднюю, и война, наконец-то, закончилась...

***


<<<Другие произведения автора
(5)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2017