Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 193
529/257
 
 

   
 
 
 
Бычков Виктор

Солдатская вера…
Отрывок из романа «Вишенки в огне».

Дед Панкрат, жена его бабушка Нина сегодня с утра направились в церковь. Надо или службу отслужить, иль, на худой конец, хотя бы свечки поставить за упокой душ убиенных во вчерашнем бою двоих партизан. Немцы-то своих всех собрали, а наших не было кому собрать да земельке предать. Оружие у них гансы подняли, а тела убитых так и остались посреди улицы валяться. Вот и пришлось деду да бабке заняться. Погибли-то прямо на глазах бабушки: бежали-бежали по деревенской улице как раз против их двора, да и упали лицом в песок. Когда первого тащили старики в землянку, он ещё дыхал. Хрипел сильно, кровь ртом шла, но дыхал, глазами смотрел, однако вряд ли что видел: мутный взгляд тот был, с пеленой, предсмертный. Живые так не смотрят, не глядят… Душа его  стучалась к  выходу, металась в замирающем теле, хотя и дыхал ещё, правда, не долго. Отошёл уже под яблонькой в саду, куда старики притащили да и положили на картофельную ботву, вот там-то и упокоился, сердечный. Дёрнулся раз-другой, и всё: отмучился.  А второй сразу помер. Там, на улице. Упал и умер. Лёгкая смерть, царствие ему небесное. Мёртвого убрали туда же, под яблоньку, положили рядком друг с дружкой. Кто они, чьих будут? Да разве ж в этом дело? Вроде незнакомые. Один на нерусского похож, больно чернявый, как грязный весь, глаза узкие, скуластый, волосы жёсткие, черные, как смоль. Молодые. Сомнения в начале появились у бабушки Нины: православные аль нехристи, басурмане - другой веры погибшие? Потом дед убедил, что раз погибли за правое дело, на нашей улице, в нашей деревне, значит – наши. И вера у них, стало быть,  наша, поэтому греха не будет, коль свечку за упокой поставят, а ещё лучше, если и службу отслужить удастся в церквуше. По-христиански всё должно быть, по-человечески…

Но бабушка всё же сомневалась:

- Ты погляди, старый, вроде как не нашей веры -  басурманин. Один ещё может и нашей, а этот чернявый – точно басурманин. Не грешно ли обоих отпевать в православном храме, за двоих свечку ставить-то? А вдруг что? Тогда что?  Как это будет по христианским законам? Не грех ли великий на свою голову накликаем? А вдруг муки адовы на души безвинные навлечём?

- Не наши за нас не бьются, не погибают, - дед Панкрат сидел, отдыхал, прислонившись к яблоньке, смотрел влажными, слегка выцветшими старческими  глазами куда-то поверх сада.

Рядом в борозде на коленках присела жена, тоже отдыхала, настроилась слушать. 

– Ведомо: волос длинный, а ум - так себе. Нехристи… басурмане… И скажет же, прости Господи! Там, - старик хекнул, ткнул скрюченным пальцем вверх, - лучше знают, какой солдат веры. Раз за Рассею голову сложил, за нашу деревеньку жизню отдал,  упал на нашей улице,  проть нашего дома дух испустил, значит – нашей, правильной веры. Дура-баба, солдатиков чтоб понимать, надо солдатиком побыва-а-ать, - старик взбодрился воспоминаниями, помолодел вдруг, расправил плечи. -  Помню, в пятом годе, когда с япошками… это… так у нас в роте всякие солдатики были: и наши, которые  славяне православные, и татарва, и эти, что с гор Кавказа. А в сапожниках и при музыке полковой всё больше иудейской веры, жиды, проще говоря. В дудки дуть и барабан бухать   уж больно они горазды, обуток починить тоже хорошо получалось, итить их в матерь. А когда головушку складывали за Русь-матушку, наш батюшка полковой их… это… отпевал братушек. Всех, всяких, кто голову-то за наше дело, за правое… за Россеюшку-то… И православных, и татарву, и иудеев с кавказцами… И хоронили разом, вместе, в одной могилке под нашим крестом, под православным. Кумекай, глупая баба: православие – значит, правая вера, правильная, за Россею стало быть, чтоб ты знала, карга старая, та вера.  А то она: «Нехристи, мол…». Баба, чего с неё взять, тьфу, прости Господи, - дед повернулся к жене, продолжил, не спуская с неё глаз, тыкая в бабку пальцем. - Ты со штыком походи под смертушкой-то, тогда дойдёт до глупой бабской головы, что без веры там никак нельзя ходить-то. Она, вера та, солдатика в бой поднимает. А как же! С верой истинной и отходят на тот свет солдатушки.  Как это? Погибнуть, и не знать за что? Так не бывает. Если нет веры, так и в атаку не встанешь, не побежишь, а не то что… От веры всё начинается, и верой же всё заканчивается. Понятно, дурья твоя башка? Ты сама спробуй, пробегись-ка в атаку, тогда поймёшь, кто какой веры, и какая она, та вера солдатская, - опустив голову, старик замолчал, собираясь с мыслями.

Старуха не мешала, тоже молчала, ждала. Интересно старик ведёт беседу, чего бы и не послушать?! Вроде как раньше не замечала за ним таких способностей умные речи вести.

-   Правильная та вера, у солдатиков-то, понятно тебе? – опять заговорил дед. - Наша вера! И никак иначе! Так что, надо идти в церковку-то, надо, что бы правильно всё было, по-нашему… А вот эти, что немцы, точно антихристы, прости Господи. Вот уж кому не отпевание надо, а кол осиновый. Будь моя воля, да будь моя сила, я бы этих нехристей о-го-го как раскидал! Я бы им… это…

- Ну-ну, замолкни! Разбранился, раздухарился… - не выдержала, не сдержалась старуха. - Геро-о-ой сыскался, поуча-а-ает… Аника-воин.  У молодого батюшки и голос приятный, и сам он… это… хороший батюшка, толковый, не чета некоторым, грамотный попик…  разберётся без тебя, даст Бог. А то он поуча-а-а-ет, поучатель. Воя-а-а-ака объявился, итить твою в раз. Чья бы корова мычала… Он ходил со штыком… ходун,  - презрительно, с недоверием и высокомерно глядя на супруга,  закончила бабка.

- А вот это не трожь! – на удивление резво для своего возраста подскочил старик, будто кто снизу ужалил его.  – Не трожь! Обзывай как хошь, но солдата во мне не трожь! Пришибу! Об коленку… это… - сам весь выпрямился, затрясся, побледнел, напрягся, замахал руками со сжатыми кулаками. – Ты… ты… баба… не касайся! Не смей! Это… мужицкое дело… солдатское… Не горшки в печку ставить… Я, может, это… не один раз под японскими пулями да шимозами в атаку… это… И не дрогнул! Два Егория сам генерал Куропаткин за речку Шахэ и за Ляоян вручал. Кабы не ранили, может,  унтер-офицером был ба. Ротный командир поручик Бакушкин обещался произвесть меня в унтеры за мою храбрость. Я к тому моменту уже в ехрейтерах ходил. Поручик ротный… это… ценил… Да убили бедолагу. Что хошь со мной делай, как хошь меня обзывай, но солдата… солдата во мне не тронь! Не моги! Не погань… это… святое, дура старая! Не прощу! Только и горазда боль душевную, травму… это… душе солдатской причинить, облаять, что собачонка визгливая, прости Господи, поганым, вредным языком своим.  Чисто Гитлер немецкий с микадой японской.

- Тьфу, и слова сказать не даст, - старуха поднялась, горестно покачала головой, пошла в землянку. – И гдей-то слов таких гадких нахватался, антихрист? Совсем от рук отбился за эту войну, ни дна ей, ни покрышки. Это ж на меня, жену верную и надёжную, женщину слабую телом и мягкую душою сказать так: «Гитлер немецкий, микада японская»?! И как только язык у него не отсох, прости Господи? Отбился от рук, точно – отбился. Погоди-и, я ещё вправлю мозги тебе, наставлю на путь истинный… Откуда таких гадких слов нахватался, антиюд старый.

Вернулась с рядном в руках, подошла к погибшим, накрыла, по бокам приложила комками земли, чтобы ветром не сдуло.

- Птицы… это… глаза… - пояснила мужу. – Негоже… - успокоилась, подобрела бабка, не ругалась больше на мужа.

- От, от это правильно, верно делаешь, - дед Панкрат вроде тоже как смягчился, сменил гнев на милость. – Понимать должна, что солдатики это, не нам, старым, чета. За нас бьются… Так что… с уважением…

Когда бой шёл, старики прятались в землянке, что вырыли ещё в прошлом году после того, как  немец сжёг их домик. Тогда, правда, во многих в деревне пожгли хаты, не у них одних. Но старик со старухой успели как раз в зиму вырыть ямку, перекрыть, накат соорудить из обгоревших брёвен со своей избы, накидать поверх кусков жести, досок, соломы ржаной, да и присыпать добрым слоем земли. Канавками вокруг ископали, водоотвод сделали, чтобы талыми водами не залило, дождями… Спешили до морозов управиться. Вдвоём спины не разгибали, так спешили сделать временное жильё для себя. Слава Богу, успели. Вот  прошлую зиму-то  и перезимовали. И по весне ни единой капельки воды не просочилось во внутрь, слава Богу.

Спасибо, не дала земляночка замёрзнуть, хотя зима и морозная была. Печурка добре грела, дед Панкрат сам сладил по-стариковски, нары сгоношил, вдоль стенок вокруг печки выстроил, чтобы теплее было. И правда, хорошо зиму пережили, в тепле, не в холоде и не на улице. Даже соседи зимовали вместе. Они не успели себе землянку сгоношить, всё старались домишко-землянуху сделать с осени прошлой,  а немец приди да и взорви гранатой сооружение то. Мало того,  сам хозяин старик Василий Николаевич погиб. Всё бегал, перед солдатами руками махал, показывал на внучат, что мал-мала меньше. Слухать стали? Как бы не так! То ли слово не то сказал антихристам, то ли род их немецкий такой вредный, только взяли да и стрельнули в деда, тот и застыл, царствие ему небесное. Вот бабка Василиха и не успела-то со внуками вырыть да перекрыть. А  куда с детишками-то в зиму? А они мал-мала меньше, четверо штук. Самому старшенькому десятый годок шёл, а младшенькой  - только два годика как исполнилось на Варвару-великомученицу. Куда ж им? Кто примет? Пришлось потесниться. Куда деваться? По весне в саду новую землянку рыть стали соседи. Так немецкий танк как ехал по саду, так и переехал ямку ту. Прямо, напасть какая-то на семью, как чёрная метка от дьявола.

А там  уже вся семья сидела, пряталась. Танк возьми да и покрутись на землянке. И не один раз. Ой, Боженьки!  Кто ж выживет после этого? Вот и не выжили соседи. Схоронили там же в саду в той же ямке,  где и землянка была. Не было чего от соседей переносить на кладбище. Ошмётки одни остались, прости и помилуй, Господи. Грязь одна, кровь с телами бедняжек, перемешанные с земелькой. Кого там хоронить, что в гроб положить? Ой, ой, спаси и помилуй!

А  вчера бой: партизаны на немцев, немцы на партизан, страху натерпелись, дальше некуда. Боялись носа казать из землянки. И снова она их спасла. Вот она какая, землянка та - спасительница.

Старики пройдут, остановятся, переведут дыхание, вспомнят вчерашний бой,  поговорят друг с дружкой, поругаются, опять идут.  Это ж с другого края деревни пройти надо,  чтобы до церквы добраться. А тут этих антихристов – пруд пруди, сатаны иноземной: и пешим ходом, и на лошадях, и на своих вонючих мациклетках, на машинах.  Так и норовят постращать:  ружья наставят   да давай гергетать не по-нашему:

- Ту-ту-ту-ту! Матка, яйка! Матка,  млеко!

- Смолы вам в глотки ненасытные, - бурчала в ответ под нос старушка. – Чтоб вам не дожить до завтрашнего утра, прости Господи, дня божьего не увидеть больше. Чтоб вам и на том свете икалось; чтоб вас  в аду крутило, не переставало; чтоб вас черти так мучили, как вы нас мучите.

- Ты поостерегись, старая. Чего доброго, уразумеют твои слова, и  нас в поминальник записывать надо, свечки за упокой ставить придётся, - бубнил незлобиво дед.

- А и пусть! Чем такая жизнь, так лучше уж и свечку за упокой. Сколько ж можно терпение наше пытать? Может, и хватит?

- Тьфу, дура старая! – замахнулся на жену батожком дед Панкрат. – Сынов да внуков с войны дождаться надо, а потом уж… Даст Бог, живые будут. Слышала, говорят, Смоленск и Рославль уже под нашими?

- Слышала, слышала, пенёк старый. Не отставай. Вон уже церковка видна. Почти дошли, слава тебе Господи. Он ещё меня учить будет. Сама знаю, какая та вера солдатская. Раз в храм Божий сама пришла, значит, знаю веру солдатскую… Я, может, по-бабьи понимаю её лучше, чем ты.  Душой… это… сердцем…


<<<Другие произведения автора
(5)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018