Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1593
529/260
 
 

   
 
 
 
Бычков Виктор

Тонь-Тонь!

Дед Валентин снова умирал. До этого умирал уже один раз. Давно.

Лет восемь назад по весне его вдруг скрутило, вступило не только в спину, а и в руки, ноги…. И сердчишко,  бывало,  как прижмёт, так хоть волком вой. Воздуха не стало хватать, начал задыхаться. Одно к одному… Да и всё тело перестало повиноваться своему хозяину. Отнялось...

- Вышло из подчинения, - зло шутил над собой старик. – Видно, ресурс  выработало. Исшаркалось, истопталось, поизносилось…

Не мог ни сесть, ни встать, ни повернуться. Даже руки, и те не подчинялись,  лежали плетями вдоль высохшего, разом посеревшего тела. Впрочем, как и обездвиженные ноги. Спасибо, хорошо слышал да хотя и с трудом, но мог говорить. Это и всё, что осталось от некогда крепкого, высокого и красивого, статного, сильного мужчины, бывшего бригадира полеводческой бригады. Вышел на пенсию и вот… Даже двух лет не пожил спокойно, заболел.

Жена его Антонина Петровна Крючкова находилась при нем неотлучно. С того момента, как привезли мужа из больницы, на носилках выгрузили из санитарной машины, занесли в избу, шепнули по секрету излюбленное выражение расписывающихся в собственном бессилии медиков:

- Не жилец ваш муж, бабушка. Не-жи-лец! Медицина, увы… Ещё самое большое недели две-три, ну-у, месяц, и всё. Так что, готовьтесь к худшему.

- Вот вам! Вот вам! – тыкала кукишем вслед запылившей по деревенской улице «Скорой помощи» женщина, сама подобралась вдруг, потуже подвязала платок. – Ишь, как легко это у вас…  Был человек – и не стало. Выбросили, выгрузили… А лечить? А мне каково? А Валюше моему?

С этого дня жизнь Антонины Петровны разделилась на «до» и «после». Та, которая была «до», канула в небытие, исчезла. На смену ей пришла совершенно другая, где все помысли, поступки и действия крутились вокруг больного мужа. А всё остальное, весь мир, казалось, перестал существовать для женщины. А если и существовал, то только как что-то или кто-то, идущие на помощь, иль напротив, вредившие её Валентину-Валюше.

Извела корову со двора, перевела всю остальную животину: тяжело одной. Двух пенсий  вполне хватит на двоих, так посчитала бабушка. Можно кое-чего и у соседей прикупить, если что… Всё ж таки в деревне живут…

Да и хозяйство  время отнимает много. А оно сейчас для неё имело вполне реальные, осязаемые очертания: недели две, месяц. Ей иногда казалось, что она видит и слышит быстро бегущие дни. Сердца, души её касаются, с каждым прожитым днём оставляя после себя тяжёлые отпечатки-рубцы: день прошёл, а она не помогла мужу?  Ему больно, а она бездельничает? Руки опустила? Не бывать этому!

- Тонь-Тонь! – этот зов мужа она улавливала в любом уголке дома, в самой дальней стороне двора или огорода,  и стремглав бежала к нему.

- Я здесь, здесь я, Валюша, - ворковала бабушка, ласково поглаживая  бесчувственное тело старика, то и дело прикасаясь сухими губами ко взявшему холодной испариной лбу мужа. – Утку? Или покушаешь чего, Валюш?

- Нет. Тебя давно не было, - тихо отвечал старик, и из глаз в очередной раз выкатывалось несколько слезинок.

- Дурачок мой ненаглядный, - бабушка наклонялась, прислоняла свою голову к голове супруга, легонько прижималась, шептала:

- Глупыш мой, Валюша мой милый, - и было в её словах, в тоне, их произносившем, столько любви и ласки, столько тепла, нежности и добра, что на лице старика появлялось выражение умиротворения, благодати. – Не волнуйся, Валюша. Я всегда-всегда с тобой, я рядом.

- Тонь-Тонь… - только и мог ответить муж.

Беда не ходит одна, всегда тащит за собой какую-то неприятность, гадость.

В тот день, к вечеру, как привезли из больницы Валентина Васильевича, явилась в родительский дом младшая тридцатипятилетняя дочь Лариса. С вещами. Выгнал очередной гражданский муж.

- Ну, вот и хорошо, - вроде как и не расстроилась мать несложившейся семейной жизни дочери. – Побудешь с отцом, а я пробегусь кое-куда. Вдвоём будет легче за ним ухаживать.

Но дочь обидело то невнимание матери, с которым встретили её  в родительском доме.

- Ты бы хоть поинтересовалась у меня, что и как, а, мама?

- А что интересоваться?  Здоровая, как кобыла. Что ещё надо? Ума нет? Так я при чём? Мужей меняешь… На каждый год – новый.  За отцом поухаживаешь в моё отсутствие. Вот и будет хоть какая-то польза от тебя, прости, Господи, в твои-то годы. А то ты как перекати-поле: от одного да другого катишься. Скольких мужей сменила-то за это время? Со счёта сбилась, непутёвая? Хоть бы дитём обзавелась и то…

Съездила в город, привезла несколько книг по домашней медицине, выбрала всё, что считала нужным себе, подчеркнула жирной чертой.  И начала действовать.

Антонина Петровна практически не отходила от мужа: ежедневные массажи, не говоря уж о примочках, отварах, что  буквально выплеснулись на больного.  То и дело отправляла дочь в город в аптеку за недостающими травами, а то и сама ездила куда-то, привезла синей глины. В какой-то книге вычитала, или сказал кто-то, что синяя глина уж больно хорошо помогает. Так ли, нет, но решила и её испробовать.

Дед Валентин только успевал глотать снадобье, принимать своим непослушным телом очередной  массаж. Но больше всего Антонина Петровна говорила с мужем. Иногда Валентину Васильевичу казалось, что они с женой за всю жизнь стольких слов не сказали друг другу, как за  время лечения.

- Тонь-Тонь!

- Что, мой сокол ясный? Утомила разговорами?

- Нет. Говори, говори… моя… голубка… воркуй...  Ты всё жизнь на месте не сидела, всё порхала и порхала от одной работы к другой. Не до отдыха было. Вот и теперь… со мной возишься… порхаешь… голубка.

- Ой, и скажешь тоже, - зардевшись, отмахивалась «голубка» от «ясного сокола» натруженными, высохшими, морщинистыми руками. – Ты пробуй, пробуй пальчики-то свои, Валюша, родной мой, пробуй, шевели, - настоятельно просила старика бабушка. – Должны, должны они зашевелиться. Я же чую, как к ним жизнь возвращается.

Брала кисть руки  мужа, мяла своими пальцами, подносила к губам, дышала на неё, поминутно целуя,  будто хотела через поцелуй, через дыхание своё вдохнуть здоровье в любимого человека, поделиться с ним своим здоровьем, отдать частицу себя...

- Я же чую, чую, Валюшка, что руки твои стали теплее.

Затуманенные слезой умиления и благодарности глаза старика видели жену расплывчато. Он лишь мог шептать:

- Тонь-Тонь…

В такие минуты дочь Лариса отворачивалась от родителей, в недоумении пожимала плечами, крутила пальцем у виска.

- Сбрендили на старости лет, рехнулись, - и уходила из хаты.

Особенно утомительны были для Антонины Петровны и для самого больного «грязевые ванны» из синей глины, что каждый день устраивала бабушка мужу. После таких процедур она укутывала старика, сама, уставшая, присаживалась на край кровати, касалась рукой его головы, и замирала так, отдыхала.

- Тонь-Тонь!

- Что, мой хороший?

- А помнишь сенокос на лугах?

- Это который?

- Когда ты меня граблями по спине охаживала…

- А-а-а… Молодая была, дура.

- Верно. У нас с Клавдией ничего и не было.

- О чём ты,  Валюша? Правильно, такого и вообще не было. Тебе просто приснилось или привиделось. Спи, спи, мой ласковый. Сон – это… лекарство. Вот и спи.

- Ага. Я от баловства повалил её в копну, а тут и ты с граблями…

- Не было такого, Валюшка. Не было. Не помню я такого случая. Тебе кажется…

Старушка засыпала сидя на краешке кровати рядом с мужем, уронив голову на грудь. За окном по улице протарахтела телега, слышны были удары кнута: пастух пригнал коров.

- Тонь-Тонь!

- А? Что, мой ласковый? – встрепенулась, очнувшись, Антонина Петровна.

- А помнишь, как мы свою корову на тяжках подвешивали в хлеву за балку?

- Помню. Чего бы это я не помнила. Сена не было, вот и подвязывали, чтобы не пала на ноги от бескормицы.

- Правильно. Тогда во всех не было. Засуха. Только для совхозных еле-еле насобирали.

- Так, так. Помню.

- Все думали, что, мол, у бригадира Крючкова корова выйдет из зимы на выпаса гладкой, сытой…

- Как же! Ты, ведь, сеном распоряжался, - поддержала мужа бабушка.

- Правильно. Бригадир. Но не мог я, Тоня, не-мог! Ты веришь, что я не мог взять для своей коровы даже клочок сена? Тем более, коммунист я, Тонь. Неужели люди этого не понимали?

- Я, может, Валюш, и полюбила тебя за это. А коровку Апрельку жаль. Сдохла от бескормицы. Ох-хо-хо-о… Так и не смогла растелиться, бедняжка. Сил не было, так ослабла. Ох, и удойница была-а, - с благодарностью в голосе  произнесла женщина. – Что утром, что вечером – по пятнадцатилитровому ведру молока давала.

Рука бабушки поглаживала голову старика, лицо приобрело скорбное выражение, ещё больше сморщилось.

- Тонь-Тонь! Чтой-то зябко мне, Тонь…

- Ага, ага, я сейчас, - Антонина Петровна юркнула под одеяло, прижалась к мужу, стараясь согреть его своим телом, отдавая ему своё тепло.

Они могли разговаривать днём, ночью, в любое время суток, лишь услышит бабушка:

- Тонь-Тонь!

Говорили подолгу, много,  не могли наговориться. И каждый раз разговор заканчивался почти одним и тем же: бабушка  прикладывала свою голову на край подушки, касалась головы мужа, нежно гладила его, а то и прижималась сухими губами к мужу, замирала так. Лежала в таком положении иногда и долго, боясь пошевелиться, пока Валентин Васильевич не засыпал. Тогда она поднималась, уделяла внимание и себе, готовила пищу, кушала сама. Но всё время слух её был готов уловить, был обострённо настроен на  «Тонь-Тонь», и тогда она бросала любую работу, любое занятие, бежала к старику.                                           

На следующий год, как привезли из больницы, каждый весенний день  Валентин Васильевич Крючков любил встречать стоя на собственном дворе, опираясь на трость, что привезла  из города Антонина Петровна ещё в конце осени, когда он начал потихоньку вставать с кровати.

- Вот, Валюш, тебе помощница, - бабушка торжественно вручила мужу в тот день тёмную, полированную трость с удобной рукояткой. – Помогай, помогай себе. Ты всё у меня сможешь, Валюшка мой милый, сокол мой ясный. Топай, топай. Пробуй ходить, - и сама поддерживала бережно старика, подталкивая его на средину комнаты.

Вот так он и пошёл. А затем и стал ходить самостоятельно, выходить во двор.

Чаще всего стоял посреди двора, подставляя солнцу то один, то другой бок, щурился.

А то приходил на огород за домом, где жена делала грядки, присаживался в теньке и молча сидел, наблюдал за бабушкой. В такие минуты лицо его озарялось улыбкой, иногда слезинки выкатывались из глаз.

- Вот оно как… - шептал, вытирая непрошенные слёзы. – Тоня-Антонина… Тонь-Тонь…

- Ты что-то сказал, Валюшка, или мне послышалось?

- Хорошо, говорю…

- Ага, - соглашалась старушка. – Хорошо-то как… радость моя…

К исходу второго года Валентин Васильевич уже ходил и в баню, что в углу двора,  бабушка помогала ему мыться, тёрла  мочалкой, приговаривая:

- В чистом теле… это… здоровый дух, вот как.

И обязательно мыла настойной травами водой.

А неделю назад  было сорок дней, как дочь Лариса разбилась на машине с очередным гражданским мужем.  

И вот сегодня дедушка умирал  снова, как и восемь лет назад…

- Тонь-Тонь! Знобит чтой-то, - Валентин Васильевич никак не мог согреться, да и руки снова не повиновались, лежали вдоль неподвижного тела такими же неподвижными плетями. – Холодно чтой-то мне, Тонь.

Прижавшись к нему, замерла Антонина Петровна.  Её остывающее  тело уже не грело в давно выстуженной  хате…

Август 2011


<<<Другие произведения автора
(4)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019