Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 191
529/259
 
 

   
 
 
 
Гампер Галина

Жизнь спустя понимаешь…
Произведение опубликовано в спецвыпуске "Точка ZRения"

А что понимаешь? Об этом ближе к концу рассказа о творчестве Александра Фролова. Александр — петербургский поэт, сын известного ленинградского прозаика Вадима Фролова. Несколько месяцев назад он перешагнул из своего первого пятидесятилетия во второе — черта, уравновешивающая две чаши временных весов. Голос Фролова в негромком, но выверенном поэтическом хоре (петербургская школа) выделяется все заметнее. Последней из его публикаций открывается поэтический сборник “Фолио версо” (Вечер поэзии. — Геликон-плюс, 2002). Кстати, все авторы книги — участники этого “хора”, конечно, не только они. Думаю, что “Фолио версо” заслуживает — целиком, а не выборочно — подробного разговора. Увы, петербургская критика лишена не только патриотизма (бог с ним), но и просто интереса к современному литературному процессу. Не припомню поэтического имени, которое она бы открыла и хоть мало-мальски “раскрутила”, как теперь говорится.

Фролов — один из немногих, кто умеет о чем-то рассказать, не опускаясь до так называемого “рассказа в стихах”, а оставаясь в пределах лирики, то есть создавая лирическое напряжение тем самым единственным порядком слов, который и делает стихотворение лирическим. Но “прозы пристальной крупицы”, как сказал об Ахматовой Пастернак, в неразбавленном концентрате живут в лирике. Об этом по своему опыту хорошо знает Фролов:

Может, в этом вся твоя награда:
Не чураться ни одной детали,
Что пылится в двух шагах от взгляда…
Брошенный бивак, ветрам открытый, —
Вот навар с твоих скупых вложений:
Голый пляж и голые ракиты.
Голые стихи. Без украшений…

Стихи — своего рода намек, ускользающий на прозу, а не просто набор заарканенных цепким глазом деталей: “щепки, пробка, банки из-под пива…” Сама жизнь, как сказал опять же Пастернак, подъезжая в сумерках к вокзалу, — “роман небывалый, сочиненный осенью в дождь фонарями”. Когда читаешь стихи Фролова сплошняком, они представляются таким романом. Вспоминается мудрое и заболтанное критикой стихотворение Баратынского “Сначала жизнь воплощена в поэму сжатую поэта”, затем она “речиста” в прозе и, наконец, “болтунья старая” в журнальной полемике. Кажется, что Фролов не просто следует этому, сжимая пружину прозаического повествования в поэтическую мысль, но порой как бы вступает в спор, утверждая, что и болтливая журналистика, о которой так пренебрежительно говорит классик, иногда тоже претендует на вечность.

…Века минуют. И журнальчик этот, случайно из архива извлеченный,

Приобретет значенье раритета. В нем обнаружит вдумчивый ученый

Текст непонятный на бумаге серой:

Столбцы условных знаков, сокращений; загадочные, как клинопись шумера,

Язык обычных наших объявлений…

И поразится нашей жизни чудной.

Да что там объявления? Прочтем хотя бы стихотворение в форме анкеты:

Я, такой-то, сякой-то,_________________

Ф. И. О. привести целиком

родился___________________________
(точное время, например, между пятью и шестью)

там-то_____________________________
край, город, лагпункт, лесоповал, дурдом.

Кончается оно после личной подписи и числа пометкой “Совершенно секретно. Перед прочтением сжечь”

Такая постмодерновая игра, рассчитанная на “своих”, не характерна для Фролова, но вот, как видим, он и на это способен. Читаем в одном из его стихотворений: “ — Есть ли местность нашего сознанья, где прямая речь не ночевала?”

В его поэзии, пожалуй, нет. Он любит и умеет пользоваться прямой речью, делая это без натяжек, естественно, что весьма непросто. В чести у него и диалог. В поэзии, в отличие от прозы, театральной мизансцены, телесериала и пр., это редкость. “ — Тот пьет, потому что он пьет… — А этот с Бродским, представь, был знаком… А теперь ни таланта, ни времени нет… — А ты?.. — А что я? Я пью, потому что я пью”.

Но диалог диалогом, а прозы пристальной крупицы — также и в умении ухватывать в мешанине жизни и запечатлевать персонажи. Вот попутчица:

Ей, похоже, все по фигу.
Стоит ли тратить слова?
Эй ты, в школе читала Некрасова?
Вот уж охота!
Все мужики — козлы! — говорит. — Вот те раз!
Вот те два! —
отвечает спокойно и смотрит как на идиота.
Да, попался орешек!..

Но ведь и лирический персонаж, или, иначе, лирический герой, тоже орешек для самого себя. “Сам за собой следя с тоскливым интересом, какого черта я торчу здесь под навесом?”

Рецензия на Фролова вроде бы и ни к чему, он весь — саморецензия, медитация, интроспекция, очень тонкая, не только похвальная. В каком-то стихотворении он заподозрит себя, на всякий случай, в занудстве, опередив недоброжелателя. Да, вырисовывается в стихотворении лирический персонаж, значит, есть стихотворение. Например, “Рассуждение о лирическом герое”: “Мы, возможно, сиамские братья… Раздвоение или слияние?.. И сам я не знаю. Даже пошлость — и та вроде бы не моя, но привычно родная и от мира сего. И от этого мира мы оба — непутевые…”

Естественно, автор и его лирический герой не могут не быть близнецами. И жизнелюбие Саши Фролова, деятельного, быстрого, улыбчивого, не противоречит его видению всех мерзостей нашей жизни. Скорее, любовь к жизни во всех ее проявлениях и понуждает поэта пристально в нее всматриваться, трезво оценивать и по возможности точно отображать. Да, он пытается гармонизировать то, что, быть может, и не поддается гармонизации. Блок говорил: “И отвращение от жизни, и к ней безумная любовь”. У Фролова преобладание первого не исключает наличия второго. Причем это и сиюминутная история, и метафизика жизни и смерти. В одном из стихотворений автор признается в нелюбви к жизни, но тут же делает оговорку: “Умереть забуду, появлюсь до срока”. Мотив бесследности жизни и творчества буквально преследует его: “Мы стоим столько, сколько пара слов, которые останутся от нас”.

Но в конце концов не автор грустен — сама жизнь грустна. Хорошо, что поэтическая мысль противоречива, многоречива, релятивна: “какой релятивизм — кривая скорости, тем паче применительно к трамваю”. “Проза” стихов Фролова подобна петляющему через весь город трамваю, она многолюдна, многогранна, многоголоса. Житейское и житийное, сиюминутное и метафизическое взаимно проникают, существуют рядом, бок о бок. Вот строфы, в которых “история, погруженная по уши в миф”, а по соседству — бытовая сценка — мужики, дерущиеся у пивного ларька, но чуть смещается угол авторского зрения, и они обретают нечто былинное.

Поэзия Фролова — своего рода творческое “непросветленное просветление”, мужество лирического стоицизма.

Вступив в один из литературных споров, я услышала: “Конечно, Фролов — поэт, настоящий, хоть для меня его мироощущение слишком бесподарочно”. — “Да, но жизнь для Саши, — возразила я, — и не подарок, скорее дар, а дар — ноша не из легких”. Впрочем, в бытовом и психологическом срезе жизни, представленном в его стихах, все-таки то здесь, то там просверкивают звездочки:

….Кастальская свежесть и муз озорных шепоток,
подначки, словечки на языке голубином,
и мягкая мгла, и беспутный во мгле табунок,
бродящий в ночном по знакомым холмам и долинам…

У Фролова часто повторяется: “Эта жизнь была как будто первой, нет нужды в ее замедленном повторе”, или: “Этот миг уже был и знаком тебе до тошноты, и, как каждый повтор, надоедлив и невыносим”…

Между тем сама суть лирики — в повторах, в припоминании минувших мигов, и слава богу, его книга “Обратный отсчет” построена как раз по принципу хронологической инверсии. Не случайно, конечно, в его прозаической “паутине” то и дело встречаются повторяющиеся, будто сверлящие его словечки:

Что мне делать, глупцу и транжиру,
где надгробный блестит антрацит,
где столетья стоят по ранжиру
и по струнке лежат мертвецы.

Или о найденных рукописях: “Кто их всех сотворил, сочинил, по ранжиру поставил?”

И вот опять, в который раз, повторенное словечко “тошнотворный” — “тошнотворный натюрморт”. Фролов не с теми, кто выбрал себе некий идеал. На Америку он смотрит сквозь призму ирреальности, на “игрушечную” Европу — с безразличием (?):

…Какая нам разница — Берн или Цюрих,
когда прожевать ты не можешь тоски.

А что сказать о России? Пожалуй, стоит вспомнить, что от мудрости до трюизмов — всего один шаг. Уж так любят наши депутаты, напуская на себя глубокомыслие, цитировать тютчевское: “Умом Россию не понять, аршином общим не измерить”, что и цитировать стыдно. Фролов и не цитирует, а уточняет: “Расстояние здесь измеряют скоростью замерзания рек или длиной обоза, тянущегося через век. Не оценишь поэтому ни аршином ее, ни верстой…”

А все же, несмотря на весь “неприглядный ужас жизни” (Блок): “Куда же уйти от глухих восклицаний, запинок, от этой прерывисто-плавной замедленной речи”, русской речи, дарующей поэту стихи?

Так что же, “жизнь спустя понимаешь”? Только в лирике можно сказать так кратко о жизни и смерти, о прощании с жизнью: “Жизнь спустя понимаешь, что тебя приводили прощаться”.


<<<Другие произведения автора
(7)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018