Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Да чтo там красота - простая доброта и бескорыстие так девальвировались временем, что и грош ломаный кажется стодолларовой банкнотой!
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1712
529/260
 
 

   
 
 
 
Костюк Павел

Моя Монтессори
Произведение опубликовано в 66 выпуске "Точка ZRения"

Настал мамин день рождения. Пока живы наши мамы - мы дети. И это так приятно! Я хотел подарить маме ноутбук. Мои дочки предложили скинуться, чтобы самим не думать про подарки. Мама постоянно мучает внучек, чтобы отыскивали и распечатывали ей картины то импрессионистов, то передвижников. Она их собирает в стопки и ездит по офисам армий спасения, по школам и общественным библиотекам, «читает лекции по истории искусств». Она у меня молодец, ей восемьдесят три. С ноутом ей будет наверно легче.

- Папа, бабушка не хочет ноут, - она боится, - звонит старшая. - Говорит, не справится, а времени больше нет. Мы с младшенькой денег бабушке дадим.

- Как знаешь, доченька, - этой малышке уже тридцать. - Младшенькую ты привезёшь?

- Да, мы с ней договорились. Я подберу малышку на станции метро, доедем в десять минут, - той малышке двадцать один. Старшая водит отлично и машина у неё отличная… Можно больше об этом не думать.

Поезд подходит к вокзалу.

- Спасибо за беседу, - говорит попутчица. - Я никогда не думала, что наша жизнь такая дорогая.

Я сказал ей, что тепловоз поезда запросто могут топить и живыми арабскими детьми, поскольку энергия поступает к нам из зон нефтяных конфликтов. И каждый звонок по мобильному оплачен жизнью целой вьетнамской или корейской семьи. Ведь мобильная связь - это дитя вьетнамских и корейских войн, которые велись для поддержки технологического развития Силиконовой Долины. Почти сразу после окончания войны начался бум развития мобильной телефонии. Самые страшные кошмары совсем близко, тут, у нас в кармане.

- Я такая впечатлительная, теперь всё время буду об этом думать, - говорит молоденькая попутчица.

Недобрая у меня получилась шутка. В каждой шутке есть немного шутки.

Но я всё же ей помог. Она будет детским дефектологом. И с увлечением рассказывала мне про «метод Монтессори». Я узнал, что для воспитания ребёнка нужно много игрушек. Ребёнок сам выбирает чем ему играть.

Сам выбирает себе жизнь, по силам и по нраву, подсказал я, и тогда живёт её с удовольствием.

- Правда! А я и не думала так, - она радостно засмеялась, - Так хочется помочь недоразвитым деткам, мне кажется они лучше нас.

Конечно лучше - то, что они разговаривать не могут, значит, что и обманывать не могут ни, себя ни других. И болтовня внутренняя им не мешает видеть знаки жизни. А что такое знаки жизни? Шумные волны крови в груди, шершавое солнечное тепло на лице, ласковые фонтанчики травы под ногами. Мы замусорили свой мир пустыми словами... И ничего не видим. Будет тебе пятьдесят пять, и ты будешь видеть то, что нужно, то, что не нужно тоже. А пока тебе всего двадцать пять, и жизнь оглушает тебя, можешь слишком не думать и слишком не присматриваться. Но всё это я сказал не вслух.

Я купил маме набор современной посуды для сервировки. Прямоугольные тарелки и блюда, белые с парой тонких, почти прозрачных цветков мака на каждой . Надеюсь она не прочтёт символику. Сперва купил, потом подумал. А ещё за умного себя держу.

- Зачем мне? - капризничает мама, потом успокаивается, ставит новые тарелки на стол. - Красиво.

Знаков никто не читает, и хорошо. А может знак забвения и смерти должен быть перед глазами, когда близко забвение и смерть. Есть от чего оттолкнуться. Я звоню маме каждый день, в другой город. И каждый день боюсь. Что трубку никто не возьмёт.

- Я погуляла, ходила, аж целый квартал! Каждый день хожу и приседаю по двадцать раз, как ты говорил.

Зарядку делаю. И у меня через два дня лекция! Про Пимоненко. С кем ты говоришь? Пять минут не можешь со старухой поговорить? Работаешь наверно, ну, не буду больше мешать.

- Береги себя, мама! - и так день за днём.

Дочки прибыли, как курьерский. Минута в минуту. Старшая почти немка. По духу. Она купила бабушке электронную фоторамку с кучей функций. Сбросила в неё фото из своей поездки по Штатам, от океана до океана. И ёжика в тумане в неё записала. Бабушка любит Норштейна. Младшая привезла СД проигрыватель, диск со своими модельными съёмками - она фотомодель и будущий архитектор, картины Пимоненко ещё записала. Был такой жанровый хдожник.

Старшая удивительно похожа на свою мать в ранней молодости. Тонкая, лёгкая, изящная, как не раскрывшийся лист папируса. Старшая привезла мужа. Высокий, добродушный, крепкий и спокойный. Он отрывается от своих интернетных гаджетов, чтобы предупредительно помочь жене, не зло пошутить над ней, поддакнуть мне с мамой, и только.

Восемь лет назад она рыдала у меня на плече.

- Зачем он ушёл. Я хочу только его!

- Приезжай, в Одессу, ко мне, отвлекись. Мальчиков много.

- Он один! Я хочу только его. В мужья! - божественный знак жизни, стало быть.

Но приехала. Подросшему сыну последней жены, теперь и моему, мы с женой отдали часть торговли, не спрашивая отчётов. Отдали пустовавшую квартиру, и поручили развлечь девчонку. Так он стал мужчиной, а девочка отвлеклась. И не только. В один из летних вечеров, в прибрежном ресторанчике, нашлась пропажа. Тот был тоже здесь. И поймался на ситуацию. Свадьбу сыграли почти сразу. Живут счастливо, каждый Новый Год встречают в новой стране. Такая традиция семейная у них.

Ребёнок сам выбирает, чем ему играть. Сам выбирает себе жизнь, и тогда живёт её с удовольствием. А может это жизнь предлагает из чего выбрать, а может и выбирать то не из чего.
Дочка вышла замуж, сынок слегка пострадал, потом внял убеждениям, что сбежавшая девушка слишком взрослая для него и нашёл себе другую, совсем маленькую. Лет шестнадцать. Ребёнок сам выбирает…

Мама говорит - будьте, как Джотто в истории живописи. А как был Джотто? Знаки никто не читает, потому что, чтобы их читать, нужно знать, как был Джотто. В его фрески можно войти, говорят, а во фрески Чимабуэ нельзя, наверно. Его фрески струятся радостью и светом, а у Чимабуэ, наверно нет. Его мадонны настоящие женщины, почти улыбаются, а у Чимабуэ, наверно, - просто мрачные привидения.

Я знаю от Пазолини. Про Джотто. Итальянский режиссёр изобразил ученика Джотто в одном из своих фильмов. О творце, любви и творчестве - Декамерон. Свет любви, мрак смерти, сети обмана, и прочие пошлости сплетаются в руках творца в сверкающую фантастическую фреску жизни. Прямо «поцелуй Иуды» - как прочесть этот знак?

Зачем творить, говорит творец, когда так приятно мечтать о творении? С этой формулы начинается отрицание бытия. Интересно, Творец тоже пришёл к такому выводу? Ведь было же сто двадцать дней Содома. Вместо побуждений, действий и вещей мы выбрали знаками слова, вместо жизни матерью - культуру. А слова лгут. А культура всегда пожирает своих детей.
Дети сами выбирают… Интересно, Творец выбрал творение и теперь получает удовольствие? А мама никому не дорасскажет историю изобразительного искусства. Потому, что на закуску придётся вспоминать холодного и опустошающего Моранди. В лучшем случае. Правда, говорят, он романтик тёплых тонов в ритмической геометрии. Романтик тёплой геометрии... в мире остывающих людей. Это и есть холод и опустошение.

Разъехались рано. За младшей приехал чёрный полированный звездолёт, отделанный сверкающим хромом. Из него выскочил суетливый очкарик, открыл двери, посадил мою девочку, закрыл двери. И престал суетиться. Очки даже, как бы, исчезли с его носа. Это он смотрит теперь на меня. Рука крепкая. Ясно. Вот такой знак. А откуда бы взяться звездолёту у суетливого очкарика? Не надо подвозить. Да, не надо. И отбыла младшенькая со своим многослойным ухажёром.

Серьёзная игрушка у младшенькой. Помню, она тянулась маленькой за отточенным охотничьим ножом. Я подал его пронзительным остриём прямо в руку. Ребёнок отдёрнул палец и с любопытством разглядывал медленно выступающую каплю крови. Помни, малышка, цену знакам жизни. Ей было года полтора. Она никогда потом не резалась и не кололась. Всегда брала иглы осторожно. И рано научилась пользоваться ножами и ножницами.

Мама, все эти электронные приборы - одинаковые. И фоторамки и проигрыватели и компьютеры. Одна кнопка вход, другая - выход. Всего два знака. Для самых глупых. Ты же не глупая! Вошла, выбрала, вошла. Не понравилось - вышла, выбрала, вошла. Как в музее. Надоело, вернулась к главному входу. Всё просто.

Теперь понимаешь? Ну, тогда готовься - через месяц, два, будешь осваивать ноут. Иллюзия свободы выбора - как в жизни. Тут всё будет в порядке, эти игрушки будут при деле. Джотто поможет или Чимабуэ или Пимоненко, или все вместе.

Проехаться через бывший родной город - ностальгическое удовольствие. Хотя всё уже не так, время наждаком стирает знакомые углы.

- Для полноты картины мотоцикла не хватает. - Я встретился со своим сетевым товарищем. Никогда его не видел. Теперь познакомились. Мы вместе - забавное зрелище. Я в майке - в пояс, с карманами. С кустами седой курчавой шерсти, торчащей на груди из под одежды, с лопатиной бороды. В тёртых джинсах. И он бритый, аккуратный, деловой, в деловом костюме. Не знаю, может мне мотоцикла и не хватает, но у него всё на месте, и даже десятиэтажный офис за спиной.

- Привет!

Обозначили позиции. Моя - отрицание цивилизованной жизни, её общественной организации. Его - принятие системы, работа по её функционированию.

- Ты, наверно, болен, - заключает он, познакомившись с моей точкой зрения. И наверно, он прав - по своему. Всё же мне кажется, что, наоборот, нужно быть больным, чтобы думать как он. Правда, опыт подсказывает, что так, как я думает не каждый, мягко говоря.

Из Томаса Вулфа он помнит - чего ещё желать, кроме славы?

Я помню неприятие урбанистической культуры. Например, историю с прыгуном самоубийцей, который только тогда и становится кем-то, когда делается ничем, ударившись об асфальт.

Можем ли мы выбирать свои игрушки?

- Если ты тут - ты у меня в гостях. Я тут хозяин, - говорит деловой приятель.

А я забыл его пригласить к себе. Ничего, успею ещё. Не последний день живём. У него за спиной его десятиэтажный офис. Обременительные игры у него. А у меня что за спиной? Мой спальный, оставленный давным-давно, миллионный район. Я там не хозяин. Но там меня помнят и знают до сих пор. Я собирал шпану по подворотням и удовлетворял свои педагогические амбиции лет пятнадцать-двадцать назад, проводя безнадёжные душеспасительные мероприятия.

Владик недавно вышел. Он отсидел восьмёрку. Дешёвые джинсы, плохонькая куртка... Куда делся молодой бандитский флёр? И передние зубы? Но он всё такой же разболтанный беззаботный и живой, как раньше.

- Я в потерях… как раму собрать? - спрашивает Владик.

- Трудно будет, никто на зарядку не разбудит и на завтрак не погонит. Придётся самому добывать и, если назад не хочешь, к хозяину на яму, как ты говоришь, законные способы изучать надо. Могу в помощники взять. В любом случае, всё нужно снизу узнавать. Вот - дружок чернорабочим на стройке работал, потом ружьё купил, на охоту стал ездить, там клиентов подсобрал и прорабствует сейчас. Безбедно живёт потому, что всё доподлинно, с низов на своей шкуре изучил.

- Я тебе не говорил, огорчать не хотел… захожу в автобус, а тут лошара, а мне даже курить нечего.

- Ну и что?

- Телефон взял, вроде всё аккуратно сделал, через пацана определил в ломбард. А пацанчика нашли прижали, он и сдал. Я пошёл в сознанку, как думаешь - судья не закроет?

- Ох и дурак! Соскучился за зоной? Ну, если занесёшь, не закроет. Ладно, что случилось - случилось.

Жена-то как?

- Нормально, в Биле работает.

Я представил себе уставшую женщину, за рыбным прилавком в огромном гипермаркете, которая мечется до одиннадцати и приходит домой совсем без сил. Она списалась с Владиком, пока он сидел. Тяжело ей было одной с ребёнком. Как с такой игрушкой теперь?

- Я живу не своей жизнью, - говорит Владик, - Кайфа нет.

- Неужели только шмальнуть надо? А кофе принести в постель женщине, которая тебе поверила, посмотреть ей в глаза, когда улыбнётся она, позаботится, - я незаметно киваю за спину, там тихонько бредёт за нами пацанёнок, лет десяти. Он теперь сын Владика, - Пожить их кайфом? Не попробуешь?

- Теперь, если не закроют, буду стараться, - говорит Владик. Ничего не поменялось... Может восемь лет это не много? - Лифт не работает, но это не десятый, как тогда у тебя… я на пятом, помнишь? Заходи аккуратно, свет за неуплату отключили, на розетки батя фазу из парадняка бросил.

Навстречу из полумрака двигается фигура.

- Мы решили тебе сюрприз сделать, Витю помнишь?

А как же! Системный наркоман Витя оказывается жив ещё. В полутьме квартиры Витя - худой, болезненный, местами в бинтах - обширные экземы, из-за падения иммунитета.

Не спрашиваю про здоровье и дела.

- Витя теперь резать по дереву научился, он тебе подарок вырезал.

Протягивает на ладони фигурку, у которой тревожно сверкают маленькие рубиновые глазки. Фигурка была бы совсем невзрачной, если бы не злобная, ржавая коса.

А такие игрушки разве мы выбираем? И что выберет пацанёнок, разглядывающий у меня из-за спины игрушки взрослых? Не очень разнообразные игрушки предложит ему наша местная Монтессори.

- Осторожно, - говорит Витя, - Коса острая, я уже не раз порезался - Если учесть здоровье Вити, то подарок не простой и надо действительно быть осторожным.

Самую любимую свою игрушку доверяют мне мои бывшие подопечные, а какой в этом может быть знак? Может я слишком редко думаю о забвении и смерти?

Звонок телефона возвращает меня в полутёмную комнату.

- Ты обещал, - говорит школьный друг.

Он пришёл ко мне тогда - застрелюсь. Не могу жить врозь сам с собой, - штатный ствол оттягивал карман его широкого пиджака, в котором друг никогда не помещался. Не помню, чтобы слова у него расходились с делом... Тяжёлая, грубая фигура напоминала вросший в землю камень. Он исейчас такой. Друг, в смысле. Давно это было. Пришлось тогда выпить трёхлитровую банку самогона. И литр спирта. Вся ночь ушла. Потом было очень плохо, и никаких знаков. Наверно все знаки мира в самогоне растворяются без остатка.

- Я обещал,- говорю я Владику.

- Это рядом? - спрашивает Владик, - Это Хрущ?

Так случилось, что моим школьным другом оказался ГБшник, спец по борьбе с оборотом наркотиков и оружия.

Пацаны его зовут Хрущом. Он живёт рядом. Местные наркоманы, что толклись у меня, его хорошо знают. Он не трогал тех, с которыми я возился.

- Привет Хрущу. Он нам постоянно говорил, что писька от ширки стоять перестанет.

- И что, сильно соврал?

- Не очень.

Совершенно седой школьный друг. Это не намёк, а точное указание, где ты находишься в возрастной шкале.

- Смотри, - старый друг показывает мне школьную фотографию, на которой все, сбившись в кучу, внимательно смотрят в объектив, а я на этой фотографии и стою в стороне, и смотрю в другую сторону. Впереди - он широкий, приземистый с жёсткой складкой вокруг рта уже тогда. Это у меня обычай - портить групповые фото.

Но я не специально. Знак жизни - уточнять не надо, но...

- Ты человек системы, а я её не принимаю. Видишь, со школы я уже начал жить в сторону.

- Система системой, мы, ведь - друзья! Что гэбэшники - не люди?

- Твоя фирма - сердце системы, её суть. Так мы живём, и все - люди. У меня никогда не было и не может быть претензий ни к системе, ни к гэбэшникам. Это - данность. Только любить меня это всё никто не заставит.

Сейчас система слегка ослабла, и её сердце работает кое-как, вот и нет твоей фирме дела до меня. А если бы было?

Мы смотрим друг другу в глаза. За сорок пять лет мы ни разу не поссорились.

- Хорошо, что нигде не пересеклись, - наконец говорит он, отводя взгляд.

Мы обнялись и выпили коньяку.

- Фирма - это жизнь, - говорит приятель, - Интриговать, обманывать - прикольно. Я побежал, там пукнул, тут смотрю - носами завертели. А ну к ногтю! Это адреналин! - делится приятель.

Могу поверить. И такие бывают игрушки. Но трёхлитровку самогона я же помню! В этом-то и дело, если бы мы все были "недоразвитыми", как пациенты утренней попутчицы, разговаривали и думали молча, знаками жизни, обманывать бы не нужно было. Да и не смогли бы.

Я смотрю на часы.

- Сейчас малого вызвоню, он со свей девочкой гуляет где-то - в момент до вокзала довезёт. - Через пять минут заходит сын друга. Размеренный парень с милой и доброй на вид девушкой.
Хюндай Туксон летит по городу, как снаряд, взвизгивая на поворотах. Я пристёгиваю девушку ремнём безопасности, сын приятеля пристегнуться не хочет - ремень мешает манёвру. Зато он крестится на каждый храм.

У всех свои игрушки.

Я кланяюсь сыну друга у двери вагона и целую нежные пальчики его девушки. Такой простой знак - будьте счастливы.

Да, мама, я уже в поезде, береги себя. И готовься. Осваивай гаджеты. Скоро привезу ноут. На купейном столике стоит маленькая фигурка. Наша Мать Монтессори. Чёрный лак блестит на костях и черепе. Хищно посверкивают рубиновые кристаллики глаз и сталь злой ржавой косы. Её зарядил своей правдой умирающий Витя. Это моя игрушка.


<<<Другие произведения автора
(6)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2020