Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1772
529/260
 
 

   
 
 
 
Эйснер Татьяна

Мальчик мой Сережа
Произведение опубликовано в 89 выпуске "Точка ZRения"

Я люблю ездить в поезде. Люблю рокот колес, люблю специфический вагонный запах, люблю смотреть, как бегут мимо пыльного окна города, деревеньки, поля, луга, речушки; как сбочь дороги поднимаются, тянутся вверх, изгибаясь пологой параболой, провода, достигают апогея — опоры — и падают вниз, вновь поднимаются и вновь падают, поднимаются и падают... Люблю открывать окно в тамбуре и слушать, как диспетчер на станции что-то говорит кому-то по громкой связи — всегда оглушительно громко и совершенно непонятно. И просто стоять и ловить встречный поток воздуха, несущего запахи — такие разные, такие трогательно-знакомые...

***
Пассажиры поездов — особая категория граждан. Я бы даже сказала: партия. В ней свой устав: быстро входить в контакт с соседом; свои взносы: бутылка спиртного, вареная курица, обложенная крутыми яйцами и красномордыми помидорами, и соль в спичечном коробке.

Я в этой партии представляю некую фракцию молчаливых наблюдателей. Как правило, вместо курицы я запасаюсь яблоками, а разгадку сканвордов предпочитаю общению с однопартийцами. Я занимаю верхнюю боковую полку (классическое место фракционера!) и смотрю с высоты своего положения на то, как кипит внизу бурная пассажирская жизнь.

Пассажиры, хоть они объединены в одну партию общими целями и задачами, тоже бывают всякие. Сказывается территориальная принадлежность. Представьте на минуту, что в одном купе оказались мастеровой мужичок-архангелогородец, москвич-интеллектуал при шляпе и галстуке и дородная кубанская казачка. Воображаю, какая беседа могла бы между ними завязаться — прелесть! Но особенно, на мой взгляд, колоритны пассажиры-вятичи — мои милые земляки.

***
Это было в сентябре 2002 года. Фирменный поезд «Вятка» был готов отвезти меня из Москвы на родину, на последнюю, как выяснилось потом, встречу с моими мамой и братом. Минут за десять до отправления я заняла свое боковое место и сидела тихо, стараясь не мешать пассажирам, продирающимся по узкому проходу.

Эту колоритную пару я заметила еще издалека.

Кругленькая розовощекая бабка, прижимая к груди, как ребенка, серую сумку, шустро продвигалась между пассажиров, близоруко разглядывая номера мест на перегородках. За женщиной невозмутимо следовал высокий мужчина лет семидесяти с кладью, состоящей преимущественно из разноцветных пластиковых пакетов, в обеих руках. На его загорелом лице резко выделаялись белоснежные кустики бровей, такие густые и пышные, что глаз почти не было видно. Другой растительности на голове мужины не было — он был абсолютно лыс и чисто, до блеска выбрит.

— Анатолий, вот наши-те места! Слава те, Хосподи, не возля уборной! — воскликнула женщина радостно, добравшись до «моего» купе.

Бабка с Анатолием, который по всей видимости был ее мужем, уложили пакеты и серую дерматиновую сумку со сломанным замком-молнией и поэтому перетянутую веревочкой в багажные отсеки и расположились на двух нижних полках, друг напротив друга.

Женщина глянула в окно, покрутила головой:

— В каку сторону поедем-то?

Анатолий молча указал рукой направление.

— Туды? Тогды давай местам меняться. Сам ить знаш: не могу я вверьх-то ногами ехать, укачиват!

Мужчина молча встал и пересел на место жены.

Поезд медленно тронулся.

Пересев, бабка сняла с себя черную вязаную кофту, аккуратно сложила, стряхнула с нее невидимые пылинки и сощипнула только ей замеченные соринки, критически осмотрела результаты своего труда, недовольно скривилась, расправила кофту, встряхнула ее, вновь сложила, вновь удалила пылинки-соринки и скомандовала:

— Положи-ка на место!

Муж открыл багажник и вынул оттуда пластиковый пакет.

— Не этот! – буркнула бабулька. — С красным буквам!

Муж достал пакет с красными буквами и небрежно запихнул туда тщательно сложенную кофту.

— Ты че так суешь-то! Потом мне че, в жеваной ходити?

Анатолий не отреагировал, поставил пакет с торчащей как попало кофтой обратно в багажник, опустил полку и сел.

— Дак тапки-то че не достал? Тапки достань и халат мой!

Анатолий встал, открыл отсек, достал пакет с красными буквами.

— Не тут! В черной котомке!

Мужчина вновь нагнулся над раскрытым багажником и зашуршал пакетами.

— Дак здеся она! — женщина ткнула пальцем в полку, на которой сидела.

Анатолий недоуменно пожал плечами — мол, так бы сразу и сказала, закрыл свою полку и открыл бабкину, достал искомый черный пакет и стал вынимать из него вещи: платки, рубашки, нижнее белье, какие-то свертки. Бабка высунулась из-за его спины.

— Дак ты че, не видишь? Нету тут тапок! В желтом мешке они!

Желтый пакет, к счастью, оказался в этом же отделении, что и черный. Тапки и халат были извлечены на свет божий, вынутые тряпки были небрежной Анатолиевой рукой под причитания супруги запихнуты обратно в черный пакет, который отправился в багажник.

Жена, поджав обиженно губы, сняла туфли, обула тапочки и пошла в туалет переодеваться. Мужчина молча смотрел в окно, облокотившись на столик и подперев голову рукой.

Бабка вернулась минут через пять, облаченная в байковый халат веселенькой расцветки, и принялась с невероятной тщательностью складывать, сощипывать соринки, встряхивать и снова складывать свое шерстяное платье.

Анатолий оторвался от окна, за которым запутывались в деревьях синеватые сумерки, и сказал первую, за прошедший с начала путешествия час, фразу:

— Пойду покурю.

— Ну-ну! — отозвалась его жена, неодобрительно поджав губы.

Мужчина вынул из внутреннего кармана пиджака пачку папирос, с аккуратным прямоугольным отверстием на углу и коробок спичек и пошел в тамбур, зацепив по пути стоящие возле его полки тапки, предназначенные заботливой супругой для своего молчаливого мужа. Тапки разлетелись в разные стороны.

— Поправь тапки-то! — мгновенно отреагировала бабулька.

Муж, не оглянувшись, удалился.

— Ох, уж эти мужики! — бабка, демонстративно заохав, наклонилась и поставила тапки ровно — пятками к полке. — Имя что в лоб, то и по лбу! Всю жись за имя убирай! Всю жи-ись!

Я проводила мужчину глазами: он прошел в тамбур и скрылся за дверью туалета.

***
Езда в поезде почему-то нравится не всем, многие находят ее напрасной тратой времени. И действительно: что толку попусту таращиться в окно или наблюдать за соседями, когда еще кучу дел надо провернуть! Может быть, это действительно так и, может быть, я — фракционер не только в партии пассажиров, но и в партии ценителей жизни, если скромные виды из вагонного окна для меня подчас дороже самых дорогих картин.

Вагонное окно, а особенно окно в тамбуре, имеет странную особенность сближать людей. Однажды, будучи студенткой первого курса, я ехала от матери, которая жила тогда на севере Кировской области, в Киров. Была весна, начало мая, повсюду еще лежал сырой, набрякший талой водой, снег, в котором, завязнув по щиколотки, стояли продрогшие деревья, розовея готовыми взорваться почками. И никакой паровозный дух не мог перешибить умопомрачительный аромат весенней свежести, бьющий в окно тамбура. Я стояла, вцепившись в поручень и дрожа от холода, но желания уйти в душный переполненный вагон не было.

Дверь за моей спиной отошла в сторону и в тамбур вошел белобрысый парнишка, встал рядом со мной и тоже потянулся лицом к струе ветра. Мы обменялись какими-то фразами, как будто были давным-давно знакомы и через пару минут уже пели что-то на пару. Потом болтали и снова пели. И не было роднее и ближе нас никого на свете!

Так мы простояли все четыре часа пути до города и расстались на вокзале навсегда. Почему-то так получилось, хотя мы и обменялись адресами.

Прошел не один десяток лет, а я вспоминаю эту случайную встречу, как какое-то знаковое событие в моей жизни. И сколько бы раз я ни ездила поездом, мне всегда казалось, что стоит только выйти в тамбур, опустить вниз окно, как откроется дверь и войдет худенький студент Сережа, лица которого я уже не помню, а помню только восторг в его светлых глазах от летящей навстречу весны, и мы снова будем стоять рядом, насквозь продуваемые сумасшедшим ветром стремительной жизни.

***
Наведя порядок, моя соседка принялась выкладывать из серой дерматиновой сумки на застеленный газетой стол дорожную снедь: вареную курицу, яйца, помидоры. И то верно: пора перекусить, проводница уже разносила чай.

— Ну, дак че, накурился? — этими словами встретила она вернувшегося мужа. — Тапки-то че за собой не поправил?

Он молча сел к столику и придвинул к себе курицу.

Бабка намазала маслом кусочек хлеба и, часто, по-кроличьи двигая челюстями, начала жевать. Несколько минут в купе царило умиротворение, которое неожиданно было прервано воплем:

— Анатолий! Таблетки-то я забыла выпить! Перед едой надоть! Достань-ко мне таблетки-то!

Муж вопросительно взглянул на жену.

— Они в синем мешке с оторванной ручкой!

Мужчина отложил куриную ногу, вытер руки полотенцем и открыл свою полку. Синего пакета с оторванной ручкой в его отделении не оказалось. Он опустил свою полку, поднял полку жены. Пакета не было и там.

Женщина схватилась за сердце.

— Хосподи, Боже ты мой, Исусе-Христе! Потерял! Ирод! Где? В руки ить тебе было дадено! В руки-и! Иши-свишши чичас! А куды я без лекарства-то? Хоть ложись и помирай! Ой, Хо-осподи-и! — запричитала она, всплескивая руками.

Анатолий не слушал: он обгладывал куриную ножку.

— Ой, нет! Погоди-ко: ручка-то в метро оторвалась, дак мы на вокзале синий мешок-от выбросили, — радостно спохватилась паникерша. — Таблетки-то таперя в красном!

После уже традиционного открывания-закрывания полок таблетки были найдены и торжественно выпиты. Радостная бабка цапнула куриное крылышко и снова мелко-мелко, часто-часто стала жевать.

После ужина женщина принялась убирать остатки еды, по десять раз перепаковывая все в мятые газеты и бормоча себе под нос:

— Попередавится ить все! Выбрасывай потом, скоко денег уплочено было — все коту под хвост!

Мужчина разложил постель и, не раздеваясь, лег.

— Анатолий, дак ты бы переоделся, помнешь штаны-то! — встревожено задергалась жена, но муж не реагировал — он уже сладко похрапывал.

— О, Хосподи-и! — только и смогла сказать супруга-аккуратистка.

***
Народ в вагоне укладывался на ночлег, умолкли разговоры, погас яркий свет. Стало почти тихо, лишь ровно шелестели колеса, летящие по рельсам без стыков, сопели спящие пассажиры, да брякала ложечка в стакане на чьем-то столике.

Мне не спалось. Я вышла в тамбур, встала у окна, прижалась лбом к стеклу и закрылась от тусклого света лампочки ладонями. За окном черным сатином струилась сентябрьская ночь, кое-где, как булавками, проколотая точечками огней.

Сколько раз, вот так как сейчас, я вглядывалась в летящую за стеклом темноту, ловя взглядом редкие цветные пятна: фонарь над полустанком, под которым в круге света стоит сонная тетенька в черной униформе, держа в руке свернутый желтый флажок, красная лампочка шлагбаума на переезде, молочное лицо луны, бегущей через лес вслед за поездом...

В щелочку рамы тянуло запахами картофельной ботвы и дыма. Я опустила веки: и вот я снова дома, на голом приусадебном участке, с которого только что убрана картошка. Рядом со мной на куче еще не увядшей ботвы сидит мой брат. Мы смотрим, как постепенно тускнеет ясное сентябрьское небо, как медленно тянутся к нашим ногам длинные тени. «Пойдем печь картошку?» — спрашивает он меня и я радостно киваю в ответ. Что может быть ярче и теплее костра в осенней ночи! Костра, который мы всегда разводили на нашем любимом месте — маленькой косе на излучине речки. Там мы пекли картошку и жарили на ивовых прутиках только что пойманных пескарей.

Как хорошо бы и сейчас посидеть у живого огня, перекидывая из ладони в ладонь обугленную картофелину! И искры падали бы в бездну черного неба, и нам было бы весело, и у брата были бы такие же восторженные глаза, как у мальчика Сережи из весеннего поезда...

Не размыкая век, я потянула оконную ручку вниз.

Закрыто!

Окно в прошлое было закрыто.

***
Утром меня разбудило ритмичное клацанье челюстей: мои попутчики завтракали, уничтожая остатки ужина. Я хмыкнула про себя: и стоило все это так тщательно запаковывать? Я встала, собрала постель, умылась и стала пить чай, исподтишка поглядывая на соседей.

После еды мужчина сказал свою вторую и последнюю, услышанную мной от него, фразу:

— Пойду покурю.

— Ну-ну! — привычно скривилась в ответ его жена.

Муж вышел из купе, запнувшись по пути о тапки. Реакция бабки была предсказуема:

— Поправь тапки-то!

Он, разумеется, даже не оглянулся, а она, кряхтя и причитая, поставила ненужные мужу тапки на место.

— Ну, дак че, накурился? — стандартный, по все видимости, вопрос удостоился и стандартного ответа возвратившегося после десятиминутной отлучки Анатолия — молчания.

Проводница стала собирать постельное белье, через час мы должны были прибыть в Киров. Бабка побежала в туалет переодеваться, а вернувшись, начала руководить процессом упаковки и перепаковки пакетов. К счастью, к прибытию поезда все вещи были уложены, серая сумка перевязана веревочкой и бабка даже успела надеть свою черную кофту, совершенно не помявшуюся.

Поезд тихонько крался по пригороду. Нетерпеливые пассажиры, навьюченные чемоданами, сумками и пакетами стояли в проходе. Бабка с Анатолием тоже встали.

Вагон плавно сравнялся с платформой.

— Дак Сашке-то ты позвонил ле? — опять забеспокоилась бабуля. — Встретит ле? Забудет ведь, как пить дать, забудет! Такой же ить, как и ты, безалаберный — ниче-то ему доверить нельзя!

Мужчина молча кивнул в сторону окна: на перроне, крутя головой по сторонам, маячил высокий молодой мужчина — вылитый Анатолий. Бабка пошмыгала носом и стала тревожно перетаптываться на месте, вытягивая шею и пытаясь что-то разглядеть впереди:

— Дак че дверь-то она не открыват? Спит, ле че ле?

Проводница брякнула в замке ключом, в проходе потянуло свежим воздухом, народ зашевелился, зашаркал ногами, зашуршал пакетами, медленно двинулся к выходу. Поднялась и я со своего места: пора!

На перроне отыскала глазами своих попутчиков: Анатолий с сыном, оба высокие, плечом к плечу, как солдаты на плацу, уже шагали в сторону привокзальной площади, женщина суетливым колобком катилась следом, что-то тараторя и хватая мужчин кого за рукав, кого за полу куртки.

Я стояла на быстро пустеющем перроне и смотрела вокруг. Здание вокзала было все того же бледно-зеленого цвета, в который его покрасили перед тем, как через Киров проезжал на БАМ Брежнев — лет 30 прошло с той поры, наверное. И двери те же самые, и фонари, и лестница перехода — все осталось таким же, как тогда, в годы моей студенческой юности. Как будто я приехала сюда не в плацкартном вагоне, а примчалась из будущего на машине времени.

Все было как тогда.

Вдруг мне показалось, что дохнул на меня сырой весенний ветер, пропахший терпкими ольховыми почками, и кто-то далеко-далеко запел старую, давно забытую всеми, песню...

Сердце тревожно вздрогнуло от острого ощущения реальности невозможного.

Это ты, мальчик мой Сережа?..


<<<Другие произведения автора
(2)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2022