Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Спешу тебя разочаровать, милый читатель, но в названии нет ни ошибки, ни опечатки. Но – все по порядку...
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1772
529/260
 
 

   
 
 
 
Корзун Светлана

Не пахнут больше пальцы ладаном
Произведение опубликовано в 84 выпуске "Точка ZRения"

«Не пахнут больше пальцы ладаном...»
Не пахнут? В оригинале, кажется, наоборот.
Пальцы... Ладан... Ересь. Где подцепил?

Строчка капнула в темечко утром, когда никаких предпосылок к встрече с прекрасным не было, ибо сидел я в...

Чёрт! Как называется деревенский сортир на улице? Никак не выясню. Впрочем, дауншифтер я начинающий, а потому мне простительно. Слово с составляющей «даун» мне не нравится, но сознаваться, что ты слабак, вынесенный центробежной силой столичных скоростей на обочину, ещё отвратительнее.

И тогда я придумал отмазу.

— Анька, рад тебя слышать! Как что?! Вчера обживался, сегодня уже пишу! Алё? Связь плохая. Глухомань! Анька, ты мне деньжат подкинешь? Я адрес потом...

Ту... ту... ту...

— Анька, не кидай трубу! Ну, не могу я каждый день в этот долбаный офис таскаться. И потом, ты же знаешь — мне надо роман закончить! Иначе...

Ту... ту... ту...

Собственно, что иначе?

Ну, не напишу я этот роман — так я его и так не напишу. Зато, какая здесь природа! И начальник-мозгоклюй в мозжечок не долбит. А тишина... Невероятная. До головокружения. До глюков.

Я подоткнул ватное одеяло, чтобы холодный воздух не морозил зад через полотно просиженного шезлонга. Одному Богу известно, каким ветром занесло этот интеллигентный атрибут благополучия на участок у полуразвалившейся халупы. Приобретённый мной за кровно-занятые пятьдесят тысяч, дом выглядел... на пятьдесят тысяч и выглядел.

— Не пахнут больше пальцы ладаном, и где-то там-сям спит печаль, — пропел я, лениво разглядывая деревянный дворец. — Тьфу ты! Вот привязались, эти пальцы!

На третий день шезлонг не выдержал моей писательской мощи и развалился.

Впрочем, погода испортилась, и мне с ноутом всё равно пришлось перебираться в дом.

***

Всем местным полагался самогон. Чтобы выжить.

По наводке местного бомонда, дом, где можно было разжиться продуктом «от производителя», я разыскал на третий день отшельничества.

— Сколько «вискаса» возьмёшь? — спросил Клещ, выглядывая из подполья одной головой.

— Не понял. Какого вискаса?

— Тю! Совсем там — в столицах — от корней оторвались. Вискаря моего, говорю, сколько возьмёшь?

Так была заключена сделка на всю оставшуюся от дома наличность. Хлеб Клещ давал в придачу:

— Закуска за счёт фирмы! Вы меня Клещём кличете, а я, если что, гуманист!

И принялся я летать.

Судя по тому, как укачивало — летал далеко и подолгу.

Сюжеты метеоритным дождём секли голову, но для романа не годились — до утра не доживали. Не помнил я их, хоть тресни! Я вообще стал многое забывать. Был у напитка такой побочный эффект. Пришлось завести дневник. Иногда, перечитывая записи, недоумевал - я ли это написал?

Подъёмы тоже помнил не очень, хоть и начинались они одинаково — с умывания ледяной водой из допотопного умывальника и идентификации личности путём разглядывания отражения в узкой полоске зеркала. Заканчивались клятвой «сегодня ни капли».

Кстати, деревенский умывальник мне понравился сразу, как только родственница прежних хозяев забрала мой полтак и, оформив документ — «получила пийсят тыщ за дом Нюра Суровцева» — отдала ключи от навесного замка.

Алюминиевый раритет представлял собой большую набухшую грудь с длинным соском. В комплект к умывальнику прилагалось то самое узкое зеркало, подёрнутое сеткой жёлтых трещин, и полочка с доисторическим бритвенным помазком в жестянке.

***

Время потеряло конкретику и потекло лениво-протокольно: встал-попИсал-поел-пописАл-уснул . Плавно. Без реверсов.

В первую же неделю я с удивлением обнаружил, что от прежних хозяев — сволочи, больше неоткуда — мне достался не только продуваемый всеми норд-вестами и зюйд-остами дом, с копошащимися по ночам на чердаке крысами, но и пристрастие к мелодекламации. Откуда в глуши такие выверты?

— Не пахнут больше пальцы ладаном, — промычал я раньше, чем пришёл в сознание после муторного сна. — Странный стишок... Та ещё дрянь. Привязался, как...

День выдался по-настоящему осенний — с моросящим перманентным дождём и провисшим грязным небом. А потому сумерки пробрались в хибару уже к обеду.

— И как, интересно знать, ГГ собирается у нас выкручиваться? — я открыл на ноуте хронически «только начатый» романа.

Я не сбежал, я уехал дописывать роман! Но попытки сосредоточиться на сюжетной линии оказались безуспешными: «пальцы-ладаном» засоряли эфир, пробиваясь радиопомехами сквозь едва обозначившиеся задумки.

«Ничего теперь не надо вам, никого теперь не жаль», — пронеслось в голове.

— Да, блин! Сколько можно?! Задрали эти «ничего не надо — никого не жаль»! — выругался я. — Работать! Собраться, сосредоточиться и работать!

Наполнил стопку... сосредоточился.

Прочёл последние набранные строчки:

— Он подал знак Савенье, и оба направились к ничего не подозревающей помощнице. Софи, для которой уже был подготовлен небольшой аэролёт, резко повернула голову, и рыжая прядь...

У меня почти получилось нащупать неожиданный поворот сюжета.

Чтобы не упустить детали, я схватил ручку и принялся рисовать на тетрадном листе андроид Софи, упакованную в угловатую капсулу.

Дальше всё пошло, как по маслу: со скоростью солнечного зайчика я мысленно перескакивал с одного возможного варианта развития событий на другой.

— Теперь знак. Символ на щит.

Я ещё рисовал андроида, а запущенная параллельно программа уже перебирала в памяти десятки геральдических элементов, вычленяя самый-самый.

— Символ нужен одновременно простой и сложный, а главное, запоминающийся.

Остановившись на единственно верном, я схематично нанёс его в центр уже нарисованного магического щита.

Работа шла отлично! Ручка практически сама добавляла детали рисунка, а мозг работал, как новейший сервер в подвальном этаже «Москва-Трэйдинг-Сити». В какой-то момент мне даже показалось, что я близок к прорыву, к прозрению... Я почувствовал, что ещё чуть-чуть, и произойдёт подключение к бессознательному, пойдёт убойная идея!

И тут зазвонил мобильник.

— Мама, со мной всё хорошо. Нет. Да. Ем. Сплю. Не волнуйся. Глупости твои сны. И знаки глупости. Ну, какие предчувствия?! Я точный адрес Аньке продиктую, а она тебе. Да не помню сейчас. Мама, есть телефон. Здесь даже интернет есть! Представляешь, почты нет, магазина нет, а интернет есть.

Едва отключившись, я вернулся к листку с рисунками.

И тут, совершенно неожиданно, обнаружил...

Никакого андроида Софи в моём рисунке не было и в помине! Более того: можно было не вглядываться, чтобы увидеть вместо капсулы с помощницей и щита с геральдическим символом... две игральные карты!

Карты!

На тетрадном листе были нарисованы две странные, но однозначно-читаемые игральные карты! Причём, в одном прямоугольнике, задуманном как капсула, был отчётливо прорисован силуэт женщины с пером на узкополой шляпе — я такого не рисовал... или рисовал? А во втором отчётливо читался виновый туз. Только сейчас я понял, что схематичный виноградный лист, стоящий на толстом стебле, выбранный мной в качестве геральдического знака — это пика! Обычная карточная пика.

— Чушь какая-то, — сказал я вслух и судорожно перевернул листок. — Надо отвлечься, успокоиться, а потом посмотреть свежим взглядом.

«Ты разговариваешь сам с собой», — пронеслось в голове.

— Не смотреть! — скомандовал я себе вслух, когда рука снова потянулась к листу.

«Ну, вот! Опять».

Стало неуютно. И холодно. Впрочем, холодно было постоянно.

«Отшельничество, конечно, хорошо, но... мне бы с ума тут не сойти. И не замёрзнуть», — подумал я и отправился на кухню. Греться.

Сразу согреться не получилось. Вискас был такой ледяной, что царапал горло. Пришлось через минуту повторить процедуру и для верности завернуться в оставленную на вешалке хозяйскую шаль.

«А что?! Может так всё и начинается? С разговоров с собой. Никто же не может рассказать, как сходят с ума! Ты ещё думаешь, что думаешь, а за тебя думает уже кто-то другой...»

Наконец, согревшись, я отправился бродить по дому, прислушиваясь к его автономной жизни. Автономной от меня. Бесцельно слоняясь по разорённым комнатам, я понял, что у дома есть звучание: что-то гулко ухнуло в сенях, на чердаке послышались уже привычные звуки.

Мне вдруг показалось, что я такой же старый, как этот дом, и наш конец близок. Как ни странно, мысли о старости меня не напугали — скорее, порадовала: покой, безмятежное существование, никуда не надо бежать, ничего не надо доказывать. Тогда смерть — апогей покоя? И какой смысл её бояться?

«Ничего теперь не надо вам», — эхом отозвалась знакомая строчка.

Фу ты! Опять эти стишки. Что происходит?

Побродив по дому ещё немного, я вернулся в комнату.

— Рисовашки... Уже забыл. Интересно, что Клещ в самогон подмешивает? Посмотрим, как там Софи в капсуле...

Ничего не изменилось.

Перевернув тетрадный лист, я обнаружил всё ту же даму и туз виней.

***

— Не пахнут больше пальцы ладаном... — привычно нудел я под нос. — Красиво. Ла-да-ном...

Привязавшаяся пару недель назад строчка прописалась в мозгу.

— Ничего уже не жаль, — привычно осыпались с пересохших губ прежде чужие, а с некоторых пор почти собственные стихи.

— Пальцы, пальцы! Кто-то про них пел... Если вспомню — отвяжутся. Хотя... Не мешают. Туман — мешает. Холод — мешает. А стихи что — они же стихи.

Я отодвинул ноутбук, выполз из-за стола, поправил шарф, шаль, натянул до бровей шапку и сомнамбулой потащился к умывальнику.

Вода обжигала, но ясность не приходила. Уже несколько дней я пытался вспомнить, с чего начинались межгалактические приключения Софи... и не мог.

— Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи...

Я уставился на своё отражение.

— А показывает мне зеркальце... «Неладное», как выражается моя Анька! — сказал я, пока не очень пугаясь.

Протерев полотенцем очки и обросшую по-кругу физиономию, я ещё раз всмотрелся в отражение, списав увиденное на излишки потреблённого.

— Ну, вот! Другое дело! А то мерещатся тут всякие... В шляпках. И главное, с чего бы? Утром принял ровно столько, сколько требуется для вхождения. Всё этот роман — чёрт его дери. Никак не пишется. Да стишки ещё.

Я действительно стал привыкать к незатейливым, преследовавшим меня куплетам, но тут случилось необъяснимое: однажды утром, едва проснувшись и ещё толком не продрав глаза, я увидел! Именно увидел ставшие привычными слова. «Пальцы с ладаном» материализовались! Стихи были выведены золотой краской на чёрной сатиновой ленте, причём шрифтом, явно заимствованным из революционных агиток года так семнадцатого.

Возможно, я не испугался бы до истерики, хотя дамой с тузом порядком расшатали без того разболтанную психику, но траурная лента, более уместная на кладбищенском венке, принялась накручивать эллипсы вокруг моей головы.

И тут я увидел своё лицо!

Со стороны.

Лицо было... женское!

Выскочив из-под одеяла, и, сбивая стулья, я метнулся в кухню, к единственному зеркалу.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Я кричал и крестился, крестился и снова чертыхался, а она смотрела на меня с той надеждой, с которой смотрит мать на тяжелобольного ребёнка.

— Чего... уставилась?! Не пил я сегодня! Вот те крест!

И я впервые в жизни перекрестился.

Грустная молодая женщина кивнула, соглашаясь.

Неестественно кивнула. Медленно и — как это объяснить?! — утрированно. Точно в немом кино.

— Поверила? То есть... поверили? — удивился я и добавил. — Зря. Моя Анька...

И тут я понял, что разговариваю с зеркалом.

— Всё! Допился!

***

Два дня я не брал в рот ни капли. Впрочем, и ни крошки.

Выданные Клещом, хлеб и самогон закончились: остались сухари, крупы и банки с огурцами, брошенные в подполье прежними хозяевами.

Я перемыл всю посуду, смёл паутину, разложил на чердаке найденный в буфете крысиный яд и даже помыл пол, оказавшийся песочным, а не бордовым, как мне думалось второй месяц.

Но видение в зеркале не исчезло.

Я не мог понять, каким образом они связаны, но пальцы-ладан-женщина в зеркале-виновые туз с дамой — все они были из одной цепочки.

— Господи! За что?! Почему ко мне, что вам надо?!

Этот вопрос я задавал отражению уже раз двадцатый, хотя, с первой минуты было ясно — ждать ответа бесполезно. И, слава Богу! Говорящее зеркало я бы уже не вынес.

— Почему вы не уберётесь?! Кто вы, в конце концов?!

Женщина в зеркале — к слову, очень красивая и явно не из нашей эпохи — лишь сжимала ладони у груди и умоляюще смотрела из-под узкополой шляпы.

Через какое-то время — не помню, сколько прошло — я осмелел и перестал убегать от зеркала, едва отражение шевельнётся.

— Вы красивая, — сказал я однажды, разглядывая непрошенную гостью уже без страха. — Только... Красота, как бы выразиться... Несовременная. Анька из офиса тоже красивая, но... стандартно. А у вас красота... Какая-то... Холодная.

И в тот же момент она словно очнулась от оцепенения, в котором пребывала последние дни.

Молодая женщина — в сущности, если присмотреться, девушка, — неестественно всплеснула руками и радостно закивала.

Я догадался: её обрадовало что-то случайно мной угаданное. Странно, но я искренне обрадовался.

— Услышали важное?

Она кивнула.

— Слова? Понял - одно слово. Оно имеет особое значение?

И она вновь торопливо закивала. Было в её облике что-то щемящее, нежное - то, что заставляло чувствовать себя мужчиной. Мне всё больше и больше хотелось хоть чем-то помочь, а то, что она нуждается в помощи - было очевидно.

— Какое слово? Что же я там бормотал? У меня, понимаете, с памятью...

Я заспешил к покрытому клеёнкой столу, но, увидев пустую бутылку и сиротливую сушку, вспомнил, что который день не пью. И не ем. Интересно, Клещ придёт? Больше про меня здесь никто не помнит.

И я вернулся к зеркалу.

Она смотрела с надеждой.

— Так. Слово. Я говорил... Я говорил... Красивая! Да! Красивая! — припомнил я.

Не то. Безвольно опустила руки. На лице гримаса отчаяния.

— Что же я ещё говорил? Несовременная? Это?

Она слегка кивнула, даже улыбнулась чуть-чуть и замерла выжидающе.

— Несовременная... Ближе, но не то. Что же ещё я плёл? Слово... слово... Было ещё одно слово. Кажется... Холодная! Вспомнил! Холодная?!

Как она радовалась! Мне даже показалось, что слеза, невесть откуда взявшаяся, скользнула на меховое манто.

Я выдохнул «yes!» Мы смогли. Не знаю что, но смогли. Боже, какая она красивая, когда улыбается. Что-то детское таится в этой молодой женщине и ещё... тайна.

— Мадам, — начал я и осёкся.

С какого перепугу «мадам»? Прежде за мной такого не водилось. А тут «мадам», да ещё вдогонку к свербевшим в мозгу «манто» и «ладану»!

— Ваши пальцы пахли ладаном! — вдруг выкрикнул я преследовавшую меня строчку. — Это же Вертинский! Я вспомнил! Ваши пальцы пахнут ладаном! Вертинский! Это он пел!

Она закивала так, что перо шляпы мелко задрожало.

—Точно! У него ещё есть про негра... Лиловый негр вам подавал манто! Я всё помню! Я не сумасшедший!

И с криками «нормальный, всё помню» я закружил по крохотной полутёмной кухне.

Когда мой взгляд упал на узкую полоску зеркала над умывальником, она плакала.

— Простите... Я... Просто обрадовался. Понимаете, уже мерещилось, что схожу с ума. Извините. И... не плачьте. Я для вас на всё готов. На всё! Слышите?

Кивок...

И в тот же миг в зеркале отразились глаза человека, не понимающего ни про себя, ни про жизнь ни-че-го. Мои глаза.

***

Спросите, осень или весна на дворе, и какой год — не знаю.

На моём календаре февраль девятнадцатого, а на уме и в сердце Вера Холодная.

То, что именно её вижу в зеркале, догадался, едва открыл в поисковике фотографию. Если бы не единственное напоминание о двухтысячных — ноутбук...

С некоторых пор над письменным ещё фанерным столом, рядом с загадочным рисунком дамы и туза, появился ещё один. Приколотые к выцветшим обоям, на тетрадном листе теснились и набегали друг на друга странные стихотворные строчки.

«Не пахнут больше пальцы ладаном».

Зачёркнуто. Рядом «Вы мне пели: «Пальцы пахнут ладаном».

«Не посвящайте мне тех строк». В скобках «похоже на название».

«От испанки в стылый вечер сгину я».

Подчёркнуто: умерла в половине восьмого вечера, шестнадцатого февраля.

«Вам сиротством долгим отомстив».

В скобках: Вертинский умер через тридцать восемь лет после Веры.

***

Неделю, или две, а может три...

Всё последние дни я пытаюсь собрать воедино обрывки стихотворных фраз. Они приходят в голову готовыми законченными строчками, но вот порядок... Где начало стихотворения, где конец — разобрать совершенно невозможно. То, что это стихотворение, очевидно, как и то, что подсказывает мне его Вера. Моя Вера.

Сколько не всматриваюсь в полоску зеркала над умывальником, она больше не приходит. Боже, а ведь совсем недавно я умолял её исчезнуть. Всё бы отдал, чтобы вернуть её.

***

— Ты чего печи не топишь, придурошный?

Я вздрогнул и обернулся.

Клещ стоял за спиной в линялой фуфайке — такой же, как на мне.

— Пришёл? Стучать надо.

— Так стучал. Ты шапку-то ватную с башки сними — может, и слышать начнёшь.

Краем глаза я увидел, что из одного кармана у Клеща торчало горлышко бутылки, заткнутое скрученной салфеткой, из другого — буханка чёрного хлеба.

— Замёрзнешь ведь, утырок городской! Ноябрь на дворе. Смотрю, у тебя который день из трубы ни дымочка. Я вот... Согреться... Принёс!

И Клещ затрясся в смехе, показывая обрубки сгнивших зубов.

— Не надо, — ответил я и отвернулся к едва фурычащему окну в мир.

— Оху... фигел, что ли, интеллигент?

— Больше не приноси. Не буду.

Клещ обошёл стол и уставился на меня из-под сосулистой шапки-ушанки.

Мне было не до разговоров, да и возвращаться в холодный дом из театральной и киношной дореволюционной России категорически не хотелось. Я уже пристрастился в мечтах смотреть фильмы под аккомпанемент симфонического оркестра в киевском театре Шанцера, вместе с лёгкой и совершенно не испорченной славой Верой участвовать в популярных шарадах и «живых картинках»...

— Точно не будешь?

Я вздрогнул.

— Точно.

Клещ постоял в растерянности, переминаясь с ноги на ногу, и достал бутылку.

— Как хочешь. Было бы предложено! Но если решил переметнуться...

Он не договорил: откупорил бутылку и отхлебнул из горлышка. А когда вытер губы рукавом, добавил:

— А у Семёновны самогон говно. Так и знай. Я профессионал! За базар отвечаю. А вообще-то... шут с тобой! Смотри только не околей. Печи топи — в дровянике немного дров от прежних осталось. Я проверял.

И Клещ шагнул к двери.

— Хлеб оставь, — сказал я, не оборачиваясь.

— А вот хрен тебе! — процедил разобидевшийся гость. — Это закуска. Тебе теперь не полагается. Хлеб у нас в автолавке по пятницам. И я тебе не «булочница» — по домам крендели разносить.

— Я деньги давал. Забыл?! Самогон не надо. А хлеб и пожрать по двойной цене возьму. И сегодня и потом.

Пауза затянулась, и мне пришлось оторваться от экрана.

Прищурив глаз, Клещ стоял в раздумьях. Через мгновение, он домахнул в два шага до стола:

— На, блокадный, жри!

И Клещ бухнул рядом с ноутом банку с нарисованной на этикетке рыбиной. Повозившись, он бросил на стол буханку и два продавленных яйца, выуженные, как и всё остальное, из протёртых карманов.

— Думал, как люди посидим. Второй месяц живёшь, а всё, как... Все вы — столичные — утырки. Гонор один! И говорите-то с народом через губу! Как с пенька посераете. Тьфу. Понаехали...

Он развернулся и забухал к выходу заляпанными грязью керзачами.

«Значит, не врёт — ноябрь».

— И это... Слышь? Заезжий! Я мужик конкретный! Или по двойному тарифу, или...

— Договорились.

***

«Разлеглись на бархате туз с дамою...». Зачёркнуто. «Разлеглись на бархате... как жаль». Рядом крупно: «туз пик и пиковая дамы — смерть, иногда непереносимая разлука».

***

Устал. Этот стихотворный ребус... Вопросов больше, чем ответов. Вера... Вера... Что тебя мает? Ты мучаешься и мучаешь меня. Эти строчки...

Одно теперь знаю точно: близких отношений между Верой и Александром не было. Я это понял, едва собрал вместе несколько четверостиший, витавших в эфире: мало того, что Вера, обращаясь в продиктованном стихотворении к Александру, держится отстранённо и не выказывает ни малейшей влюблённости — она явно напугана. «Ваши пальцы пахнут ладаном». Кто бы ни испугался?!

Отсюда и строчка «Александр, снимите посвящение». Сволочь! Кокаинист и сволочь! Он же её до смерти напугал своим посвящением!

— Точно! Как разу не догадался?! — выкрикнул я.

И побежал к зеркалу.

— Вера, я понял! «Александр, снимите посвящение» — это первая строчка стихотворения. Первая и главная!

Я видел в зеркале своё отражение, но знал, что Вера слышит.

- Ваши стихи — попытка предупредить, предотвратить! Вы испугались! Это же ясно! Глупо было посвящать такие стихи молодой девушке. Глупо! Нечутко! Жестоко! Паяц! Баловень и арлекин! Вы обижены на Вертинского! Я догадался сразу, как только пришла строчка - укоряющая, упрекающая... Сейчас вспомню... «Как у вас там? «Ничего не жаль...»

Я говорил... говорил...

Вообще последнее время, даже не видя образ, я постоянно чувствовал её присутствие. И мне этого было достаточно.

***

Чем дольше разгадываю Верины стихи, тем сильнее во мне просыпается привязанность к ней — нежной, утончённой, такой изысканной и отличной от сыгранных образов. И обида. Граничащая с ненавистью обида на злого паяца.

— Как ты мог?! — сегодня кричал Вертинскому. — Сам послушай, можно было посвящать ей? «Ничего теперь не надо Вам, ничего теперь не жаль». Нельзя! Нельзя такое! Вслух — нельзя!

***

На кухне что-то упало.

Я встал из-за стола и, не поднимая ног, чтобы найденные на печке большие валенки не свалились, пошаркал в кухню.

На клеёнке со скрученными в трубочку краями, лежали сваленные в кучу пачка риса, два пакета с рожками и несколько коробков со спичками. Рядом с буханкой чёрного хлеба бутылка постного масла и блюдце, с прилипшими к жирным краям хлебными крошками.

На полу - разодранный полиэтиленовый пакет с погрызенными сухарями.

Крысы тащили всё, что я не успевал убрать в большую кастрюлю.

Шёлкнув чайником, я убрал спички на полку и переложил принесённую Клещом провизию в эмалированную посудину. На крышку положил два увесистых камня.

-Как человеку, в сущности, мало надо, — подумал я.

Или сказал.

***

Сколько времени живу в этом доме, ответить невозможно.

Небольшая поленница дров, действительно найденная в дровеняке, закончилась. Материальные запасы, для надёжности переданные «поставщику его императорского двора - Клещу», судя по урезанной пайке, тоже.

Но это уже не важно.

Стихотворение записано... разгадано...

Лишь с последним четверостишием что-то не так.

« … за оградой шавка беспородная,
Бродит нищий меж чужих гробов».

***

— Меж чужих гробов...

Я с трудом проворачивал слова одними губами в сотый раз пытаясь разгадать непонятную строчку.

Странно... это странно. Ощущение, что Вера покоится на чужом кладбище — не с родными. Но этого не должно быть. Она перед смертью была достаточно обеспечена. А тут...Чужие гробы... Шавка беспородная... Почему всё вокруг чужое, нищее?

Давно — пока ещё был интернет — я успел прочесть, что единственный любимый мужчина Веры Холодной — муж Владимир — умер вскоре после её кончины, в том же девятнадцатом году. И мама после Веры прожила только месяц. Откуда же эта строчка о сиротстве после смерти? Они похоронены не вместе? Что-то здесь не так... Не так.

***

Сначала в доме стало невыносимо холодно. Потом жарко.

Клещ, похоже, не приходит уже давно. Правда, и есть не хочется. Только пить.

До кухни далеко.

Вчера переносил чайник и воду в комнату.

Устал. Очень.

Жаль, что «голая дунька» закончилась. Вкусная. Клещ приучил.

***

Мама у меня мастерица разгадывать сны, и загадки, и киношные недосказанности. Позвонить бы ей. Она про серебряный век может часами рассказывать. Зарядник. Китайский, наверное. В столице верой и правдой... А тут не захотел. Оставил меня один на один с Верочкой. И простудой. Или кто-то натопил дом?

***

— Я в пятницу ему продукты принёс, как обычно. Деньги-то давно кончились, но я не зверь какой, хоть они и кличут меня Клещом. Не каждую, но через неделю-то в пятницу исправно ходил. Да он всё равно плохо ел— на кроватях в последнее время всё лежал. А разговаривать со мной ещё в ноябре перестал — обиделся, видно, на что-то. Только однажды спросил, мол, покойники к тебе приходят? Я сказал, что дядька, в войну без вести пропавший, снится — просит могилу ему состряпать на местном кладбище.

— А Владислав?

— Какой Владислав? А... вы про приезжего-то? Сказал, что теперь ему всё стало понятно. А что понятно? Отвернулся, не сказал. Теперь вот тоже на нашем кладбище. Но это не от моего самогона. Он вначале-то капитально подсел. А потом отказался. Не буду, говорит. И к Семёновне не ходил — точно говорю. Я проверял. Да он вообще ни к кому не ходил. Писал всё. Сначала, пока свет не отключили — в свой экран смотрел. А потом в тетрадку какую-то писал. Ни с кем не знался. Потому крысы уши и отъели — дён пять, похоже, в морозильнике своём пролежал. А я что?! Я не подряжался.

PS:

«Ваши пальцы пахнут ладаном,
И в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо Вам,
Ничего теперь не жаль».

А.Вертинский. Посвящается "Вере Холодной, королеве экрана".

PS2:

— Александр, снимите посвящение.

Впрочем… поздно. На дворе февраль.
Туз и дама пик в совокуплении
Разлеглись на бархате. Как жаль.

Вы мне пели: «Пальцы пахнут ладаном».
А они горчили – не отмыть:
Приворотным к жизни — терпким снадобьем —
От судьбы лечилась — лишь бы жить.

Но, увы… Обронено пророчество:
«Ничего теперь не надо вам».
Туз и дама — смерть, её Высочество.
Как у вас там… «никого не жаль»?

Ни стереть, ни выкинуть. Не кинуть бы
Горсть проклятий в спину – был бы жив.
От испанки в стылый вечер сгину я,
Вам сиротством долгим отомстив.

… за оградой шавка беспородная,
Бродит нищий меж чужих гробов.
— Вера! Ве-ра!!!
— Тише. Я холодная.
Вы пророк, Вертинский.
Вы… злой… Бог.

PS3: «В 1931 году Первое христианское кладбище (в Одессе), на котором была похоронена Вера Холодная, по решению местных властей было разрушено, а территория была превращена в парк отдыха. Склеп актрисы был так же разрушен, и ее сестра просила у одесских чиновников разрешения перевезти гроб с телом Веры Холодной на кладбище, где была похоронена их мать. Гроб с телом Веры Холодной был направлен в Москву, но к месту назначения так и не прибыл…» (с).


<<<Другие произведения автора
(9)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2022