Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1225
529/260
 
 

   
 
 
 
Исаев Владимир

Монастырь

Поезд Нальчик-Москва прибыл на Казанский вокзал в полпятого утра. Сонные пассажиры, громыхая баулами, расползались в разные стороны; мы же с Наташей решили отсидеться внутри вокзала, потому как метро открывалось только через час.

Середина марта, наверное, самое поганое время во всех концах нашей страны, а в Москве — особенно. Мокрый, холодный ветер пронизывал насквозь, и находиться где-то, кроме зданий и помещений просто невозможно. Это и была вторая причина нашего посещения Казанского.

Отсидев на чемоданах положенное время, мы спустились в метро. Последний раз я был в Москве лет двадцать назад, в начале девяностых, и то, что происходило сейчас, убило меня наповал: огромная толпа, тысяча, может больше, мужиков, стариков, детей абсолютно не русской внешности, с огромными сумками, стояла в бесконечной очереди к кассам. Кто-то рядом пояснил: «из Подмосковья едут на работу». Был понедельник, и вся эта масса двинулась в Москву на очередную рабочую неделю. Те, кто видели массовку к фильму «Чингисхан» меня поймут.

Мы шли к платформе, как будто в том же кино: вокруг слышалась непонятная речь, все бегали, прыгали, кричали, с кем-то ругались и смеялись. Двое очень южных и резвых молодых людей чуть не сбили Наташу: один вдруг прыгнул другому на плечи и они, дико загоготав, унеслись по платформе куда-то вдаль. Мы смотрели на это всё с нескрываемым любопытством и интересом: как изменился облик Москвы! Жуть, как изменился!

Ну, да я забежал немного вперед. Всё началось гораздо раньше, в 2008 году.

I

Когда тебе исполняется тридцать пять, то впервые начинаешь задумываться о прожитой жизни: что сделал, зачем сделал и на кой черт все это нужно.

Вот и я задумался, и оказалось, что всё шло не так. Всё было не такое и было видно, что конца-края этому «не так» не предвидится. Не спасал и ранг не самого мелкого начальника; не самые плохие деньги — тоже не спасали.

Вчера, например, у меня был день рожденья, а сегодня прочитал в интернете, что умер Летов… Где справедливость? Мне и так плохо, а тут — такой мужик уходит…

Полез в интернет и случайно нашел, что Башлачев умер 17 февраля. То есть, как получается: день смерти Башлачева, далее мой день рождения, потом день смерти Летова. А ведь как я любил слушать этих людей!

Я открыл местную газету, как всегда последнюю страницу. Читать первые три может только очень соскучившийся по чтению человек, например Робинзон Крузо. Я же читал рубрику «объявления»: что греха таить, эта была самая интересная часть газеты, особенно если ты поместил свое объявление и тебе нужно проконтролировать его наличие. Объявление было напечатано, но вдруг я увидел: «…решу все ваши проблемы. Гарантия 100%». Телефон и подпись: Ольга Николаевна.

— Как же ты вовремя, Ольга Николаевна, — и я налил полстакана для смелости.

— Алло, — приятный голос защекотал мне ухо.

— Это по объявлению, — голосом начальника, не терпящего возражений, сказал я.

II

В нашем маленьком городке, затерянном в бескрайних ставропольских степях, трудно заблудиться. Поэтому через полчаса я уже был в назначенном месте.

Ветхий дом на окраине не восхитил, скажу сразу. Но обратного пути не было, и я постучал в калитку. Открыла старая, некрасивая женщина.

Какая же огромная пропасть бывает между голосом и внешним видом, вспомнив телефонный разговор, подумал я, но вслух произнес:

— Здравствуйте.

— Проходите, — она смотрела прямо в глаза.

Протиснувшись в узкую дверь, я зашел в дом: окно и добрая половина стен были увешаны иконами.

— У вас «сосуд судьбы» забит по самое горлышко — отсюда все и беды. Они выливаются через край. Надо почистить, — мы сидели то ли в комнате, то ли в коридоре, у стола, друг напротив друга.

— Ну, так и чистите! Сколько скажете — столько и заплачу.

— Я почищу, но вам надо как-то избавляться от плохих мыслей. Они вас сжигают. Дело не в деньгах, дело в вас: вы постоянно наполняете сосуд ненавистью, и, таким образом, влияете на свою судьбу: у вас все плохо, и ничего не получается.

— А как избавиться?

— Вы крещеный?

— Нет.

— Ну, надо креститься. А то над вами сейчас демоны летают, а если покреститесь, то ангелочки будут охранять.

— Да надо, конечно. Но вы почистите пока этот сосуд, а я подумаю. Вообще странно слышать от вас про крещение.

Женщина, вроде, как не услышала и тихим голосом продолжила:

— Я же говорю: если вы не избавитесь от мрачных мыслей и поступков, то мне придется каждый день чистить сосуд, а вам — платить. Кому это надо? А так — в храм пришел, помолился и очистился.… И ещё: вы мне в следующий раз тридцать свечек привезите из церкви — это для вашего очищения нужно. Я бы сама купила, да мне нельзя туда появляться, специфика, знаете ли, профессии и судьбы…

— Да не вопрос, привезу, — и, оставив триста рублей на столе, я ушел.

(Ох, и как же я словесно получил спустя два года в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре от архимандрита отца Наума за эти похождения по ведьмам!)

Дома, первым делом я зашел в интернет: надо же как-то выразить свое горе по поводу смерти Летова! И, зацепившись за первую попавшуюся строчку по этому поводу, стал читать, а потом и писать комментарии. Слово за слово — познакомился с Петром (Петя, привет!): и вот я уже зарегистрирован в «живом журнале» и полон общения! Оказалось, что Петр побывал несколько раз в монастыре, много писал о православии и религии. Я делал вид, что понимаю, о чем речь, хотя абсолютно «не втыкал» — чем и прекрасен интернет!

Дело в том, что я родился и вырос в период коммунистического строительства, в поселке городского типа, где наука и сельское хозяйство так плотно переплелись, что для религии и церкви не осталось не то что места, но даже упоминания. Такое, почему-то, происходило во всех местах, где мне пришлось побывать.

Время шло, я продолжал наведываться к Ольге Николаевне, читать и переписываться с Петей и, уже, спорить часами о православии. Мне сразу понравилась эта религия. Я не понимал — почему, но явно не из-за внешнего золота и богатства. Что-то в ней было родное, своё. Может генетически как-то заложено, не знаю. За короткий срок я перечитал массу литературы, и даже стал учить церковно-славянский язык, оставаясь, как и прежде, некрещеным теоретиком-греховодником.

Мои затяжные споры и диалоги о православии в интернете вылились в то, что ранним апрельским утром я пошел в церковь, где купил серебряный крестик, а батюшка Михаил рассказал, что нужно прочитать и когда прийти, чтобы принять Таинство Крещения.

Не могу утверждать, что меня осенило что-то свыше или я чувствовал Десницу Божью. Это было необъяснимо и это происходило. Но почему-то я знал, что встреча с Ним обязательно состоится. Как сказал в тот день батюшка: «Вы делаете к Господу шаг, а Он к вам — десять».

III

Я не стал поднимать особый шум по поводу крещения, как то: искать крестных из местных знаменитостей, созывать гостей и заказывать ресторан с баней. В назначенное воскресенье мы с женой просто пошли в церковь.

— Молодой человек, помогите, пожалуйста, — пожилая женщина в белом платке обратилась ко мне, пока мы ожидали в притворе, — пройдемте в подвал.

Мы спустились вниз, где располагалась библиотека и классы воскресной школы. Вода просачивалась сквозь стены и потолок — весна, что поделаешь. Надо было срочно вынести все парты наверх. Очень неудобные и узкие ступеньки заставили меня попотеть, но все парты я вынес.

— Спаси Вас Господи! А вы на крещение пришли? — спросила женщина.

— Да, вот жду отца Михаила.

— Видите, как вас Господь отмечает — сразу работу нашел! Это хороший знак! — она, было, засобиралась куда-то, но вдруг обернулась:

— А вы спускайтесь в подвал, крестить-то батюшка там будет, ведь в храме сейчас ремонт, а заодно и переоденетесь. Вообще-то отец Михаил не разрешает там переодеваться, но вы уже вроде как наш — так что идите, я ему за вас скажу.

Мы спустились в подвал, а через некоторое время начали собираться и все остальные: в это воскресенье кроме меня, тридцатипятилетнего подзадержавшегося на пути к Истине дяди, крестили ещё и новорожденного мальчика. Вот тут уже было все по полной программе: куча родственников в вечерних платьях и костюмах от Бриони, крестные, фото и видео, блеск и золотые кресты. Дите постоянно орало не своим голосом, чем, мягко говоря, надоедало родственникам. Особенно досталось молоденькой, худенькой крестной маме, которая и так боялась взять его на руки, а уж когда оно заревело, так и подавно. Но, как бы то ни было, батюшка нас покрестил, а со мной ещё и долго беседовал. Диалог мне понравился: я впервые так долго общался с настоящим священником не посредством интернета; пусть он был и моложе меня — это, как оказалось, даже и лучше — я меньше смущался. Но, все же, работа, боязнь ходить в церковь и что-нибудь там сделать не так, а также прочие дела одержали верх, и я вместо храма опять посещал Ольгу Николаевну, пил водку и спорил в интернетах о православии.

Летом произошел такой случай: мой крестик был на обычном шнурке, но мне всегда хотелось цепь. И вот, подвернулся момент, когда появились деньги и время на осуществление задуманного — купить серебряную цепочку. Я пошел в ювелирный магазин и выбрал итальянскую, с двойным сцеплением: т.е. каждое звено вдевалось в два последующих — так, на всякий случай, чтобы не порвалась. В церковь не пошел, а направился за освещением (молодец какой!) к Ольге Николаевне. Она зажгла свечку и что-то прошептала: все дела!
Прошел месяц. Я бежал по улице и вдруг почувствовал, что цепь с крестиком соскальзывает с моей шеи. Поймав на ходу, остановился посмотреть: цепь почернела и переломилась сразу в нескольких местах. Дома я затеял ремонт, но как только скреплял несколько звеньев — отваливались последующие. Так, постепенно сокращая её длину, не заметил, как она развалилась полностью. Я достал старый шнурок, освященный ещё при крещении, и понял, что с Ольгой Николаевной совсем не обязательно больше общаться. А если честно, то я очень испугался.

Этот случай побудил меня к поиску духовника — наставника и руководителя моей бестолковой духовной жизни. Понятно, что по определению это был отец Михаил, но в нашем городе у него таких как я было, наверное, несколько тысяч, ибо всего два храма на шестьдесят тысяч населения — это, согласитесь, маловато. Если учесть, что храм ещё достраивался и отец Михаил был и за прораба, и за бухгалтера, то для общения со всеми, понятно, времени у него оставалось мало. Хотя, я мог и ошибаться. Тем не менее, в интернете я нашел ответ на свой вопрос «как найти духовника»: читать определенную молитву каждое утро, в которой обращаешься к Господу с просьбой о наставнике.

IV

— Братишка, привет! — звонкий сибирский голос сестры всегда приятно слышать, — у меня новости! Давай после работы!

— А давай!

Вечером, по телефону из Иркутска Катюня рассказала, что во всемирной паутине обнаружила сайт, как оказалось, нашей двоюродной тети, Ирины Сергеевны. Она — один из ведущих учёных в области биологии развития садовых растений! Сестра дала ссылку и телефон тети, и я тем же вечером позвонил в Москву.

Дело в том, что как раз в это время у меня начались проблемы с трудоустройством: я стоял на бирже труда и лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации: всё-таки трое детей… Вообще, состояние, когда ты никому не нужен — ужасное! Степень того, что ты можешь впасть в печаль и отчаяться — невероятно высока. Именно так бы я описал без мата то состояние, в котором находился.

Я метался в тихой панике и не скрою, что на двоюродную тетю в Москве я возлагал большие надежды.

Ирина Сергеевна была рада нашему знакомству и пригласила к себе в гости, чем мы сразу же и воспользовались: ранним осенним утром, в понедельник, я и Наташа позвонили в дверь одной из сотен многоэтажек Нахимовского проспекта.

Во время одного из разговоров Ирина Сергеевна заметила, что я довольно часто перехожу на религиозные темы. И, в свою очередь, рассказала, что возрождает монастырские сады в нескольких обителях Тверской губернии. Слово за слово, и вдруг прозвучал такой вопрос:

— А вы не хотели бы побывать и поработать в монастыре?

Честно говоря, слово «монастырь» я слышал редко. В основном оно произносилось как нечто устрашающее, что-то сродни слову «тюрьма». Мы даже как-то растерялись.

— Да что вы, ребята, там такие прекрасные люди! — Ирина Сергеевна как раз показывала нам фотографии монахинь, храмов и монастырских садов, которые она сделала совсем недавно, — вы обязательно должны там побывать! И работу точно найдете!

— Ой, да что вы… страшновато как-то, — мы начали аккуратно включать заднюю, — может потом как-нибудь…

Вдруг, мгновенная, невесть откуда взявшаяся мысль, словно лезвие, прорезала сознание:

— Ты хотел наставника, а теперь «может, потом, как-нибудь»???

Руки дрожали и казалось, что ещё чуть-чуть и я пойму нечто Очень Важное для меня. В голове каруселью проносились обрывки воспоминаний, куски полузабытых песен и… Стоп!
— Получается, что все события ведут к одному: к духовнику! — я сидел и ошарашено озирался вокруг, — ничего себе, дела! Мы же полстраны проехали, и теперь я понял — зачем!
Я аж подпрыгнул:

— А давайте, поедем!

На том и порешили.

Мы остались ещё на несколько дней в Москве, обсуждая с Ириной Сергеевной пути выхода из безработной жизненной полосы, а так же, созвонившись с игуменьей монастыря, договорились, что весной обязательно приедем.

V

Так мы и оказались ранней весной в Москве.

К Ирине Сергеевне приехали около девяти утра и рухнули спать: почти двое суток в пути с непривычки изрядно потрепали нас как путешественников. Но уже в одиннадцать прозвучал подъем: машина из монастыря ожидала нас у подъезда. Да, именно так, у подъезда! Дело в том, что двум сестрам нужно было срочно в Москву и, по предварительной договоренности с игуменьей, нас решили забрать на обратном пути. Мы, ещё толком не осознавая, что происходит, сели в «Приору» с тверскими номерами и двинулись в путь.

Чудеса начались сразу. Во-первых, мы проехали через всю Москву от станции метро «Нахимовский проспект» до границы Москвы на ярославском направлении за двадцать пять минут! Кто ездил по Москве в одиннадцать утра в понедельник, тот меня поймет. Иначе, как чудом это не назовешь. Практически мы не стояли: везде горел зеленый, пробок, как таковых, не было. Во-вторых, водитель — мужчина не местный, и в Москве до этого был всего два раза. Мы ехали по карте, которую разложили на торпеде: я говорил, где поворачивать, а он угадывал, как это надо сделать. Учитывая то, что я бывал в этих местах не чаще водителя — нашу поездку трудно назвать здравой, но, тем не менее, через полчаса мы были за границей Москвы и направлялись в сторону Сергиева Посада. Конечным пунктом был город Кашин, что расположился в ста восьмидесяти километрах к северу от столицы.

Всю дорогу Ирина Сергеевна рассказывала удивительные вещи о тех местах, которые мы проезжали. Про Сергиев Посад, а точнее про Троице-Сергиеву Лавру, мне запомнились две истории:

Перед решающим сражением с татарами на Куликовом поле, сюда, к Сергию Радонежскому за духовной поддержкой приехал Дмитрий Донской. Князь понимал, что с такими силами он татар не побьет… А вот имя преподобного Сергия, как праведника и чудотворца, было прославлено по всей Руси и его благословение помогло бы поднять боевой дух русских воинов.

Преподобный Сергий не только благословил, но и отправил с ним двух монахов: Александра Пересвета и Родиона Ослябя.

Так вот, на заведомо неравный бой с Челубеем вышел не кто-нибудь, а монах Пересвет. (Да, я тоже не знал, что он был монах! Причем монах-схимник.)

Обязательным атрибутом «поединка богатырей» было то, что оба воина выходили с копьями и на лошадях.

Но Челубей отличался не только огромной силой и мастерством — его копье было на метр длиннее обычного, и всякий противник умирал, не успевая даже нанести удар. Пересвет, узнав об этом, снял все доспехи и остался в одной только схиме. Сделал он это для того, чтобы копье Челубея прошло сквозь тело без всяких преград, тем самым не выбив его из седла, а он, в свою очередь, смог бы за эти секунды вонзить своё.

Сошлись они перед строем: один — за наемные деньги (татары возили с собой Челубея именно для таких боев и платили ему огромные деньги), другой — монах — за Русь-матушку.

Да только валяться на поле с копьем в груди остался Челубей. Пересвет же, смертельно раненый, подъехал к строю и только потом умер на руках русских воинов. Надо ли говорить о том, каким образом повлиял этот бой на исход битвы?

Второй монах, Ослябя, совершил не менее значимый подвиг: после ранения Дмитрия Донского, вывез его в безопасное место и, надев его доспехи, продолжил руководить битвой, будто бы это сам князь — что и решило исход сражения. Вот вам и монахи!

Здесь надо заметить, что именно Куликовская битва, а точнее, Сергий Радонежский сформировал основной принцип защиты родины на столетия вперед: когда приходит враг, то бить его должен не только воин, но всякий, живущий и любящий эту землю, будь то даже монах-схимник.

Вторая история более позднего периода: в Великий Пост вся московская знать и царские особы шли сюда, в Лавру, только пешком, чтобы исповедоваться, помолиться и причаститься перед великим праздником Пасхи. Никаких лошадей и особых условий — некоторые часть пути шли на коленях. Восемьдесят километров на ногах и сорок дней поста с молитвами — не каждый московский православный депутат сегодня способен на такое!

За разговорами дорога оказалась не такая уж и длинная, хотя асфальт в Тверской губернии, конечно же, не московский; и вот, по пояс в снегу появились белые стены, крыши и храмовые купола монастыря.

Ворот не было, и нас подвезли прямо к дверям двухэтажного большого дома. Как я упоминал — была середина марта, но морозец держался за минус двадцать. Мы, абсолютно не привыкшие к таким веснам, буквально влетели в большую прихожую настоятельского корпуса, где нас встретили две насельницы.

За свою жизнь я видел много людей, но, поверьте, с такими глазами встретился впервые: свет — он буквально струился! И какое-то бесконечно доброе чувство исходило от этих маленьких, подвижных женщин. Хотя и одеты они были во всё черное, но сколько же счастья присутствовало рядом с нами!

Минуту или больше я стоял и смотрел, словно загипнотизированный, на то, как они обнимались с Ириной Сергеевной и как неподдельно (знаете, как вот дети — истинно!) радовались встрече с нами. На душе вдруг стало спокойно и тихо: ушла куда-то боязнь, сомнения и неловкость.

Нас проводили в трапезную и после небольшой молитвы мы сели за стол обедать. Был Великий Пост, и еда была соответствующая — без мяса, масла и молока, но удивило разнообразие фруктов и овощей.

Я ж как представлял себе монастыри: гнутые алюминиевые чашки, нелепые сухари и угрюмые лица в темных пещерах, а тут, вдруг, сидел в светлой комнате с приятными и веселыми людьми; кушал из обычных тарелок, обычной ложкой, обычные продукты. И ещё: я поймал себя на мысли, что меня ничего не тревожит, я перестал ерзать и нервничать — я вдруг УСПОКОИЛСЯ.

Мы уже заканчивали трапезу, когда в комнату зашла настоятельница монастыря — матушка Варвара; постоянные дела и поездки практически не оставляют времени даже покушать, ибо успеть надо везде: здесь идет восстановление храма — там, на колокольне заливают полы; клирос на утренней и вечерней службах, паломники, свечи, продукты… Поездки, например, купить гвозди — это она. И ещё тысячи и тысячи монастырских дел…

Но, в то же время, каждому человеку, будь то богатый паломник из Москвы или нищий, пришедший за чашкой супа, уделяется столько время, сколько требует пришедший.

Вот и с нами у игуменьи Варвары состоялся обстоятельный разговор, после которого я понял окончательно: то, что в миру рассказывают о монастырях и что есть на самом деле — вещи абсолютно разные и настолько далекие друг от друга, что даже не прилично сравнивать.

Вопрос, чем мы будем заниматься, а если ещё проще — каково будет наше послушание, отпал сразу же, и сам собой: в этот день женщина, которая готовила и работала на кухне — заболела, и мы с Наташей отправились на замену. (В жизни нет случайностей — это точно!)

Каждый день в монастыре кушало около тридцати человек, что не очень много, но все же, без повара и помощника — не управиться. Кто готовил и убирал хотя бы за троими — поймет. Опыт повара и кухарки у нас был, поэтому мы вписались в ход событий плавно и без проблем: вместе с матушкой составили меню на неделю вперед, а после уборки в трапезной отправились на экскурсию по монастырю.

Пару слов о городе и монастыре, думаю, не помешает. Ибо когда сам услышал эти истории, то долго не мог понять: что же такое человек? На историческом срезе ведь полная каша получается… Имя города — Кашин.

Вообще, если посмотреть на город с высоты птичьего полета, то речка Кашинка в границах города своим руслом образует узор в виде сердца, правда! Сами посмотрите в гугле, если не верите. Поэтому его и называют «сердцем городов русских». А ещё и потому, что Кашин — один из древнейших городов Тверской земли — первое упоминание относится к 1238 году, в Никоновской летописи. На данный момент здесь проживает около пятнадцати тысяч человек, и представьте: к началу двадцатого века в Кашине насчитывалась двадцать одна (!) церковь и три монастыря! Для сравнения: у нас в городе с численностью 63 тысячи — всего две церкви, ну а про монастыри мы уже и не говорим…

Так вот, Николаевский Клобуков монастырь, а именно здесь мы и находились, был основан около 1410 года. Название Николаевкий Клобуков, по преданию, он получил из-за истории с клобуком святого Иоанна, архиепископа Новгородского: укротив беса, он повелел везти себя в Иерусалим, чтобы поклониться Гробу Господню. Пролетая над Кашиным, святитель обронил свой клобук, который был впоследствии найден. На месте этом и был возвёден Николаевский Клобуков монастырь. Позже, примерно в 1413 году здесь построил келью преподобный Макарий Калязинский. Здесь же, не без помощи преподобного Макария, забил целебный и животворящий источник…

Но люди бывают разные. Хотя тех, кто пришел сюда в 1929 году, не уверен, что можно отнести к категории «человек». Сами решайте. Мое мнение — это нелюди.

Итак, в двадцать девятом были моментально сняты колокола и разобран иконостас, в 1931 разобрана колокольня, понятно, что на народные нужды: людям вдруг стал не нужен Бог — они просто хотели хорошо поесть и неплохо поспать, вроде так это у животных происходит и называется «жизнью». (Хотя, большинство кашинцев поступили иначе: они прятали части того же иконостаса у себя дома, в подвалах, и, собственно, благодаря этим людям многие иконы и утварь сохранились до наших дней и теперь находятся в храмах)…

В этом же году в монастыре устроен свинарник и бойня, а в нижнем этаже Алексеевской церкви — колбасная артель “Инвалид” (как вам полет мысли, а?) А реки крови направили в святой Колязинский источник: специально для этого проложили желоб, метров двести, не поленились.

Остальные храмы и постройки пытались взорвать: до сих пор можно увидеть полуразрушенные стены, ибо сравнять с землей не получилось. Толщина стен достигала метра и более — даже тротил не помог… Апофеозом всей этой кампании стал беспощадный пожар в восьмидесятых годах прошлого столетия, когда абсолютно все имущество предприятия сгорело дотла, не тронув монастырские постройки и утварь. Видел собственными глазами иконы в Алексеевском храме — те, что были в огне — ни пятнышка!

Восстановление же началось только в начале девяностых… Трудное, тяжелое… Спасибо неравнодушным людям — оно продолжается и сегодня…

На данный момент в обители имеется отреставрированная келья преподобного Макария, в которой и начались его иноческие подвиги. В ней же хранится древний крест, аналой и подсвечник преподобного. В монастырской ризнице находятся на хранении старинные хоругви, схима, сосуды, ковчег, железные вериги, крест со 112-ю частицами мощей святых угодников...

После экскурсии мы отправились на вечернюю службу, а после ещё долго общались с игуменьей, отцом Виталием и насельницами монастыря. Я рассказал, что мы ни разу не причащались, да и вообще, кроме Таинства Крещения ни в каких других Таинствах не участвовали. И очень удивился, что нас не отчитывали и не упрекали, а просто и ясно сказали: «это дело поправимое…»

VI

Надо заметить, что монастырь — это место, куда уж точно со своим уставом не ходят. Оно и правильно.

Соблюдать и выполнять устав монастыря обязан всяк входящий сюда неукоснительно: будь ты бомж, случайно оказавшийся рядом или депутат столичный, приехавший на праздник. Но здесь все делается с Божьей помощью, и уж, поверьте, никакой особой трудности это дело, в смысле соблюдения, не представляет.

Для нас расписание было примерно такое: подъем в шесть утра, иногда позже, но обязательно к семи завтрак должен быть готов, ибо к восьми матушке и насельницам надо успеть в храм, чтобы убрать и приготовить его для богослужения. (Кстати, никто специально не будил и не понукал, скажу больше, я ни разу не слышал не то что скандалов — упреков в чей бы то ни было адрес).

Так вот, приготовить завтрак — это, как правило, означало сварить гречневую кашу либо пожарить картошку. Объем — где-то полуведерная кастрюля. Нарезать салат или соленья типа огурцы, помидоры. Заварить чай и порезать хлеб.

Еда для строителей — отдельная песня. Они были из другой страны, Молдавии, и пост не очень-то соблюдали. Не знаю, почему. Их устраивала пятилитровая кастрюля борща или супа, каша, восемь-десять банок рыбных консервов, соленья, хлеб и чай.

Но всегда надо было приготовить побольше, для гостей. Хочу заметить, что гостей в монастыре всегда много: это и батюшки, оказавшиеся проездом или приехавшие по делам, игуменьи и сестры из соседних монастырей, помощники, паломники, просто нуждающиеся в еде или в добром слове — да всех не перечесть: движение — постоянное движение! Вот уж где никогда не заскучаешь!

Здорово на кухне выручали два пацана, лет четырнадцати. С их семьями дело обстояло, как сейчас принято говорить, «все сложно» и ребят, живших, а точнее, умирающих на улице, приютили в монастыре. Так, постепенно, парни, впитав монастырскую православную жизнь, закончили школу. Сдав экзамены — поступили в кулинарный техникум. Им дали общежитие, но, как выдается свободная минута, они бегут в монастырь помочь и помолиться. Ну чем плохо, а?

Так вот, после приготовления мы шли на утреннюю службу, помогали в храме, далее — приготовление обеда — на службу — приготовление ужина и так далее…

В эти дни началась наша подготовка к Таинству Причастия. Не все оказалось так просто, как мы предполагали. Сначала нас соборовали. Если по-простому — Соборование — это прощение забытых грехов.

Дело в том, что у каждого из нас есть множество грехов, которые проходят мимо нашего сознания. Либо мы, согрешив, тут же забываем это, либо вообще не считаем за грех, не замечаем. Однако неосознанные грехи — это все равно грехи, они отягощают душу, и от них необходимо очиститься — что и происходит в таинстве Елеосвящения (Соборования).

Вечером матушка сказала, что рано утром выезжаем в Троице-Сергиеву Лавру. К самому архимандриту отцу Науму: исповедоваться и пообщаться перед Причастием.

Старец Наум, как нам пояснили, обладает даром прозорливости и является одним из самых известных духовников, поэтому шанс попасть к нему на беседу чрезвычайно мал, но возможен. Бывали случаи, что кто-то ждал месяц, а кого-то старец принимал в тот же день. Скажу сразу: благодаря матушке Варваре я побывал у Отца Наума в то утро. Дважды.

Мы написали краткое письмо старцу (не спрашивайте содержание, все равно не скажу). Это, как правило, какой-то жизненно важный вопрос и, вкратце, история этого вопроса. Письмо необходимо для того, чтобы отец Наум, быстро прочитав, понял суть, а не выслушивал получасовой сбивчивый рассказ, когда каждая секунда здесь — на вес золота.

Итак, оказалось, что «рано утром» — это в четыре часа. Но сон в монастыре, я вам скажу, совсем не такой, как за его стенами: здесь мне было достаточно 4-5 часов, чтобы полностью отдохнуть и выспаться, когда как дома я дрых по 10-12 часов, а то и больше.

Мы выехали через пятнадцать минут и ближе к шести утра заняли очередь к старцу, но были уже пятыми…

Отец Наум принимал с восьми часов. Обязательным условием посещения старца была предварительная исповедь у монахов в отдельной исповедальной комнате. И только после этого и, опять же, только по согласию самого отца Наума, разрешалось заходить (ну как заходить — на коленях, конечно же) на беседу.

В то утро роли распределились так: мы стояли в очередь на исповедь к монахам, а матушка — в очереди к старцу. Иначе за один день не успеть.

Когда двери открылись, нас вошло человек двадцать-тридцать. Остальные просто не поместились в притвор. Сколько было людей на улице — не знаю, но много. Сначала всех прибывших отчитали молитвой от клятв, которые когда-то давали в жизни: это октябрятская, пионерская и прочие (кстати, здесь я узнал, что любая клятва, данная не Богу — это клятва сатане). И далее, в порядке живой очереди — на исповедь. В тот день «принимали» четыре монаха. Уже через час я сидел на деревянной лавочке и, сначала сбивчиво, а потом весьма даже уверенно, рассказывал отцу Игорю — молодому монаху Лавры, про свои «подвиги». Предварительно всё, что мог вспомнить о своих грешных делах, я записал на бумаге ещё в монастыре.

Когда мой рассказ коснулся рыбалки, на которой мы с другом зажарили и съели шахматную гадюку (подумалось, что это тоже грех), то он спросил, откуда я родом. Услышав ответ, он очень обрадовался: мы оказались практически земляками, с юга. Видно, что родные края ещё держали его, а может просто любил свою малую родину, и мы «как земляк с земляком» незаметно проговорили около часа. Конечно, рассказать сейчас то, что я говорил на исповеди отцу Игорю — не могу, ибо такое самому себе страшно рассказывать, но, как оказалось, можно (скажу больше — даже нужно!) поведать монаху.

После моего раскаяния и отпущения грехов через отца Игоря, мне было подарено несколько православных книг. Тепло попрощавшись, я вышел в коридор и стал ожидать Наташку: она зашла следующей и пробыла там немногим меньше — минут сорок.

В одиннадцать, дверь исповедальной комнаты приоткрылась и один из монахов громко сказал: «Владимир и Наталия!» Это означало то, что подошла наша очередь к Отцу Науму: мы поспешили к выходу.

«Приемная» (если так можно сказать) архимандрита — это маленькая комнатка, площадью где-то три на три метра. В ней помещался шкаф с книгами и обычное, старое кресло, на котором сидел старец. В углу было много различных подарков и подношений — в основном хлеба.

Мы протиснулись в дверь: на приеме у отца Наума была молодая семья, но нам разрешили остаться. Вопросы у семьи были чисто житейские: как лучше обустроить быт и строить ли переправу через реку. Отец Наум подробно описал как саму переправу, так и породу коров, которую надо выращивать и ещё много тонкостей, например, размер стульчика, на котором должна сидеть его жена во время доения коров, чтобы у неё не заболели суставы. Видно было, что ребята не в первый раз. После того, как все вопросы были исчерпаны, архимадрит надорвал записку-письмо и отдал главе семейства. Все это время муж стоял на коленях, а жена убаюкивала ребенка. Малышу было месяцев пять-шесть. Вдруг карапуз начал так сильно орать, что мать даже растерялась:

— Дай-ка мне его, — отец Наум протянул руки.

Она передала ребенка, архимадрит усадил его на колени и погладил по голове. Мгновение — карапуз успокоился и начал улыбаться. Отец Наум что-то сказал ему на ухо и передал молодой маме:

— Хороший будет сын. Только начинайте учить его как можно раньше… — он вдруг поднял голову и посмотрел на меня:

— А ты — совсем не учишь своих детей! Для спасения их душ — ничего не делаешь!

Я совсем растерялся: действительно так. Единственная моя попытка приобщить детей к православию — это предложение посетить утреннюю службу, но дети встретили такую идею более чем прохладно. На этом все и закончилось...

Молодая семья ушла: в комнате остались отец Наум, матушка Варвара и мы с женой.

Я и Наташа упали на колени и протянули письмо:

— Простите и благословите отец Наум! — Сказали мы нестройно.

Теперь я рассмотрел его поближе: абсолютно седой старец со строгими чертами лица, но глаза…

Глаза — не похожие ни на какие другие… В них свет но, знаете, такой строгий и справедливый, вызывающий трепет и уважение…

Отец Наум взял наше письмо. Прочитав, не надорвал, как все остальные, и не отдал обратно, а положил в карман. Это было что-то новое…

Так как нам предстояло таинство Причастия, то и речь в первую очередь была о грехах и раскаянии. Сначала отец Наум нам поведал два случая из нашей жизни, о которых мы давно забыли и вряд ли бы когда вспомнили, если бы не его рассказ. Это был настоящий шок!

Как оказалось, грехи эти очень тяжкие. И таких, не исповеданных, осталось ой, как много! (Представляете, и это после Соборования и часа исповеди у отца Игоря!) Как объяснил нам отец Наум — такая исповедь называется генеральной и не важно, когда был крещен — во младенчестве или как я — будучи взрослым: надо вспоминать с самого раннего возраста все, что натворил. Но большинство грехов нами было не то, что забыто, но и не воспринималось вообще как грехи. Поэтому отец Наум вспоминал за нас прошлое, а мы «довспоминали» уже за ним. Представляете, ни разу не видевший вас человек, рассказывает вашу жизнь в таких подробностях, что волосы встают дыбом!

Но так как грехи были и такие, что «ого-го!», то сначала он сказал выйти Наташе и продолжил со мной:

— Слушай и запоминай! Сейчас у тебя на плече сидит твой ангел-хранитель. Я его вижу. Так вот, у него в руках своего рода листок и ручка. Все, что ты сейчас мне расскажешь и покаешься — он вычеркнет из списка. Часть я напомню тебе, но ты сам должен вспомнить остальное. — И отец Наум поведал мне уже давно забытые и вычеркнутые из памяти события моей нелепой жизни…

Время было полдвенадцатого, когда он мне сказал:

— Иди сейчас к монахам и покаешься в грехах, которые я за тебя вспомнил и как раз крепко подумай — должно ещё кое-что всплыть. Иди быстрей, а я пока с женой твоей поговорю. И пусть тебя без очереди примут: скажи — я разрешил.

Бегом, к монахам. Их осталось двое и я, сославшись на слова архимадрита, опять на лавочке, рассказываю отцу Евгению то, что помог мне вспомнить отец Наум. Покаявшись и получив прощение грехов, вернулся. Отец Наум долго смотрел на нас, открыл шкаф и дал мне книгу:

— Возьми эту книгу. На семнадцатой странице будет ответ на твой главный вопрос, который ты, кстати, не задал. А сейчас уже двенадцать, мне пора. — Отец Наум вышел, с нашим письмом в кармане…

Мы, красные как раки, то ли от жары в помещении, то ли от стыда за свое прошлое, вышли во двор:

— Вот это отец Наум устроил вам кровавую баню! — сказала матушка с определенной долей юмора.

— Ну, все, вроде, по делу было… — я пытался включить фотоаппарат, но температура -25 по Цельсию китайскую продукцию вывело из строя и, видимо, надолго.

— Так ты понял про главный вопрос? — Матушка остановилась.

— Нет… — я пытался что-то придумать, но не получалось. Я действительно не понимал.

— Ты искал духовника?

— Да… но откуда вы знаете?..

— Ну, так отец Наум и есть твой духовный наставник…

— Кстати, мы все, настоятели и настоятельницы монастырей ему исповедуемся. Его нельзя обмануть — он видит все и всех…

Я стоял как ударенный по голове: «так вот он — главный вопрос! Вот о чем речь была! Действительно, я же за этим и приехал!!!»

Ничего себе…

Так я нашел духовного наставника…

— Пройдемте сюда, — матушка повела нас к дверям одного из храмов.

Трижды перекрестившись и поклонившись, мы зашли. Это был Троицкий Собор. Стены и купол — Андрей Рублев… Кто видел вживую роспись и иконы работы Андрея Рублева — тот меня поймет…

Иконостас… Боже, какой иконостас!

Серебряная рака с мощами Сергия Радонежского…

Что следом запомнилось после такого мороза — тепло. Матушка рассказала, что у этого храма нет системы отопления: ни водяного, ни какого ещё другого, но здесь всегда жарко зимой и прохладно летом. И хотя стены достигают толщины полтора метра, но, видимо, это не главное…

Люди. Много людей. Некоторые, видимо, стоят и молятся не первый день: на боковых откидывающихся стульях вдоль стен храма скромные пожитки, еда, спящие дети…

Мы встали в очередь на поклон мощам преподобного Сергия. Впереди я увидел очень уважаемого, видимо, человека: его выдавал жутко дорогой костюм, пальто и четыре телохранителя. Он упал на колени за несколько метров до раки и таким образом подошел к мощам. Затем ещё три земных поклона: опять же, на колени, касаясь головой пола… и только потом — прикосновение устами и челом. Всё правильно делал: видно, что с душой и не первый раз…

***

Уже ночью я вышел во двор монастыря: звезды и небо… мороз и тишина…

Из кармана на снег упали два листа, исписанных мелким почерком — мои грехи. Отец Наум сказал: «порвешь на куски и сожжешь»…

Огонь весело плясал на костях исписанных обрывков бумаги.

Ботинок растоптал черный пепел на белом снегу: я пошел спать…

VII

Душа летала. Нет, не летала — парила…

Я проснулся от мысли, что в первый раз в жизни мне действительно (!) хорошо…

«Я не в монастыре — я в гостях у Бога…» — эта мысль окутывала сердце, словно пуховый платок, которое в этот момент даже не чувствовал, но знал — ему сейчас лучше всех…
«Боже, если мне будут предлагать все удовольствия мира поменять на секунду ЭТОГО ощущения — да ни за что в жизни!» — я осторожно встал с кровати, боясь спугнуть это состояние, и пошел умываться.

Вдруг я поймал себя на мысли, что не курю уже пятый день. Ничего себе! Но самое главное, что я об этом просто забыл! Кто курил более двадцати лет к ряду — меня поймет — забыть покурить невозможно. Но это там, за белым забором. А здесь — запросто можно все! Потому как здесь, в монастыре, ты все делаешь вместе с Господом. А что не по плечу Богу? Вот так-то…

На следующий, шестой день пребывания в обители и на первый день после Причастия я был в состоянии, близком к состоянию невесомости. Я не летал, но был близок к этому. По крайней мере не считал полет таким уж недостижимым делом. И ещё: я просто не представлял, как я вернусь назад, домой. Тот мир, за забором, который я видел — казался мне кучей бесполезных движений в никуда: без цели и смысла. Я увидел совершенно другой, но понятный мне мир: с конкретной целью и смыслом, наполнявшим каждое твое движение. Мир, где разговоры были уже бесполезны и попросту не нужны. Все было понятно без слов.

Также я понял, что тот, кто на каждом углу разводит бесконечный базар по поводу веры, религии и духовности — просто никогда не чувствовал по-настоящему эту самую близость к Богу и пытается за разговорами скрыть или таким способом приобщиться к Господу… Только нельзя так, видимо. Вот и злится, вот и разочаровывается в Боге, думая, что вот он уж точно все делал правильно, а Господь не заметил подвига. Да не было на самом деле никакого подвига: был трёп базарный, а дел — никаких; и веры никакой не было — так, слова и только… Да и сам поиск Господа вне Церкви и без духовного наставника — утопия и сказка. Это сравнимо с тем, как человек идет искать дом в дремучий лес, полный опасных зверей. Причем он и близко не представляет, как выглядит дом и, тем более, где он находится. Ему предлагают знающего проводника, но человек отмахивается и идет в лес (если идет вообще, а то чаще разговорами о поисках все и кончается). В лучшем случае этот человек заблудится и вернется ни с чем, в худшем — сгинет и пропадет навсегда, съеденный хищными тварями.

На одиннадцатый день мы начали паковать чемоданы: отпуск заканчивался, но уезжать было очень трудно. Я бы сказал — просто невозможно! Такое впечатление, что без ножа режут, и все по живому, без анестезии… больно так…

Десять дней я был там, где никто не играл в жизнь, не играл какие-то роли, не надевал маску — здесь все было по-настоящему. Наверное, это и есть Правда — когда все по-настоящему.

Автобус подъезжал к Москве: какое-то пошлое радио с сальными шутками било по ушам; бесконечно-бестолковый шум большого города обливал чем-то липким и ужасным. Я физически ощущал, как эта жижа растекается по телу, проникая сквозь поры, внутрь… Было гадко и больно…

Я смотрел на людей: бегущих, едущих, таких вечно спешащих, будто знающих — зачем…

Они не замечали ужаса, потому как были уже частью этой субстанции — болота, с дико вращающимися часовыми стрелками в колесе, где нет белки, но есть человек, бегущий по кругу внутри самого себя…


<<<Другие произведения автора
(3)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019