Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 435
529/259
 
 

   
 
 
 
Тихонова Татьяна

Глаза-окна
Произведение опубликовано в 138 выпуске "Точка ZRения"

Старик шёл по коридору со стаканом чая, придерживал его, качающийся в подстаканнике. "Теперь не делают таких стаканов, как раньше. Нет, не делают. Подстаканник есть, а стакана нет. Эх, жизнь пошла".

Длинный коридор коммунальной квартиры тянулся в темноту. Лампа возле его двери давно перегорела. "Конечно, её никто мне не заменит. Надо собираться в магазин. А это лестница. Две. Нет, даже три. Кто нынче вспомнит, что ступеньки тоже растут. Они с каждым годом всё круче, вырастают прямо под ногами. Нет, отвратительные нынче пошли ступеньки. То ли дело раньше. Их было в два раза меньше".

Он вошёл в свою комнату. Вещи громоздились вокруг горами. Ящики, шкафы. Диван на шкафу. Стол. На столе четыре узла не помню с чем. От ящика стола смердит. Наверное, сдохла крыса. Но добраться туда никак. Пусть себе покоится с миром тварь. Он её знал. Она приходила к нему к ужину. Сидела напротив, скрестив лапы на животе, поднималась на задние лапы и вынюхивала, что он ест. Получала кусок и уходила. Он давно её уже не видел.

Старик лёг на ветхий, продавленный диван. Из шкафа по левой стене вышел он сам, молодой. Старик с тоской впился глазами в это лицо, самоуверенное и родное. Парень присел на табуретку и прикурил, разогнал дым рукой. Положил ногу на ногу, качнул ногой в туфле на толстой платформе. Тряхнул длинной чёрной гривой.

- А я в прошлый раз дверь не смог открыть, - сказал старик, заискивающе рассмеявшись. - Думал, что сломалась штуковина. Это я, Володя, на свалке, что за городом, у завода нашёл. Стоит себе шкаф. Ну, думаю, в хозяйстве пригодится. Насилу выкопал, в землю, гад, врос. Еле до дома доставил, пришлось трёшник Сергеичу отдать. Чего ты как битник вырядился-то? В нашей семье гусары были, офицеры. А ты... иэээх.

- Я припёр дверь-то, Владимир Алексеевич, с той стороны, - парень усмехнулся, - а то зачастил ты. Я прямо в депрессию впал. Ну, как ты думаешь, себя, девяностолетнего, каково каждый день перед собой видеть?

- Ишь ты, припёр. Я, может, в детство впасть желаю безвозвратно, а ты, значит, припёр.

- Ты в детство впадёшь, а мне что делать, подумал?

- А чего мне про тебя думать? Сам о себе думай, Володя. Мне бы вот лампу. Спроси у Катеньки. У неё всегда в запасе были. А мне идти невмоготу.

- Спрошу, отчего не спросить. Ну, бывай, Владимир Алексеевич. Повидались.

- Бывай, Володя. Даже чаю старику не принёс в гостинец, порадовать. Недалеко здесь. Совсем ты меня не любишь.

- Сам ты себя не любишь.

Парень вошёл в шкаф и закрыл за собой дверь.

Старик скрестил руки на груди. Улыбнулся девушке, смотревшей на него с тусклого портрета.

- Приревновал он, Катенька. Как есть приревновал. Разве ж мог я спокойно смотреть, как вы в спаленку с ним уходите. Потом он тебе что-то шепчет, ты, слышу, улыбаешься. Ему улыбаешься. А то ведь я, я, Катенька. Увидел он как-то, как я на тебя смотрю. Вот и припёр дверь за мной. Как я за эти годы стосковался. Я скучал, ну, зачем ты к Протасову, хомяку этому, ушла от меня. Всё тебе комнатка наша не нравилась. Комнатка, как комнатка. Ну, а теперь-то я и сам не хочу. Зачем мне тебя старухой видеть. Это как лестницы старые. Видеть их не могу. Не взобраться, не спуститься. И щербатые, тоска одна.

Старик закрыл глаза. Вздрогнул нехорошо, вскинулся с хрипом и застонал. За грудь схватился. Застучал быстро-быстро кулаком в стенку.

- Синусоида Арнольдовна... Зинаида... - захрипел, - Зинка, помираю я, однако... Зинка...

Его тускнеющие глаза уставились на дверь. "Худющая как галка... чёрная как палка... Зиночка... только приди... всё прощу, мляяя", - выл он безгласно.

Зинаида вошла, кутаясь в пуховую шаль, посмотрела на соседа поверх очков в роговой оправе. Глаза её тревожно метнулись по его беспомощной фигуре, растопырившейся нелепо на диване, по руке, прижатой к сердцу. Соседка быстро развернулась и вышла, тут же раздался её изумительно поставленный учительский ор на всю коммунальную квартиру:

- А я вам говорю, инфаркт обширный, сударыня. Молоды вы ещё мне замечания о тоне делать. Пульса нет. Посинел. Вы у меня под суд пойдёте, если больной преставится. Засекаю время. Прошлый раз три часа ждали скорую. А? Мы-то дождались, бабка вот не дождалась. Какая-какая, к которой вы ехали, курица вы этакая, совсем нечем вам думать, бедная вы моя, соболезную, два плюс два сложить не можете...

Катя потянулась и проснулась. Солнце рассыпало блики по комнате, по лицу Володи. Катя улыбнулась и отвела пальцем длинную чёлку. "Хиппи. Владимира Алексеевича на тебя нет".

Володя проснулся. Погладил Катю по плечу, ткнулся сонно губами в шею, в ухо. Она тихо засмеялась. Володя подмял её под себя.

Открылась дверь шкафа. Вошёл подпоручик Каменецкий-старший тридцати трёх лет от роду. Погиб впоследствии в бедности, в Турции. Сын Владимир забрёл как-то случайно в тринадцатый год прошлого столетия в поисках родного дома. Долго перебирал при свете свечи оплавленные кнопки на панели в шкафу, нажал. Ничего не произошло, кажется. Только он оказался вместе со шкафом прямо на сухом пригорке посреди весенней распутицы в их деревеньке на Псковщине, где он и родился у маменьки в двадцать пятом, а отец уж полгода как на чужбине к тому историческому моменту сгинул.

Встретил там отца. Потом сидели на кухне у молодого Владимира и Катеньки. Отец всё крестился, глядя на них троих, никак не мог поверить, что в сорок пять у него родится сын Владимир. Ходил вокруг шкафа, разглядывая его с опаской. Когда же пришло время уходить, сплюнул через плечо, сказал:

- Бог не выдаст, свинья не съест.

И шагнул в шкаф.

С тех пор он захаживал часто. Но сидел у молодого сына недолго, и с таинственным и независимым выражением на лице, будто повторяя про себя заветное "Бог не выдаст, свинья не съест", исчезал в тёмном коридоре коммунальной квартиры.

Вот и сейчас он быстро прошёл мимо попытавшихся нырнуть под одеяло молодых. Торопливо же отвёл взгляд от мелькнувшей голой груди Катеньки. Прошёл строевым за ширму, целомудренно отделявшую шкаф и кровать от стола. Сел к столу, спиной к молодым. Налил себе воды в стакан. Снял фуражку, расстегнул мундир. Подумал с досадой, что слышит эту возню за ширмой. Разозлился, что сидит и слушает её. Выпил залпом воды, отведя локоть и выдохнув. Смущённо сказал:

- Давно бы шкаф этот из-за ширмы вытащил, Владимир. Право. Я ведь вам двадцать минут из этой прорвы стучал. Все кулаки и эфес сбил. И плюнул. Прикажи половому чаю подать. Хотя, что это я, какой половой нынче. Прикрылась бы, Катенька, ma chere, холодно. Плохо топят тут у вас. Владимир, я к тебе по срочному делу. Изволь не задерживать меня.

Владимир надел джинсы, вышел босой из-за ширмы. Сын и отец Каменецкие оказались друг против друга. У одного в тридцать три виски сединой тронуты, взгляд усталый, с насмешливым прищуром, у другого в тридцать - глаза злые, быстрые, нагловатые. Но похожи, похожи, хоть и "отрастил Володя эти патлы неуёмные, что за глупость", как думал иногда Алексей Петрович об этих странных обстоятельствах и сыне.

- По делу или так, отец? - хмуро спросил сын.

- По делу, по делу, - рассеянно ответил Алексей Петрович, - Малевский просит по дружбе старой ещё табаку немецкого. Ротмистр Чащин бритву... право, я эти новомодные названия не запоминаю. Да, и самое главное! - он наклонился к самому уху Владимира, сбавил тон до тихого совсем шёпота. - Презервативусов побольше просят, друг мой.

Владимир рассмеялся. Кивнул.

- Как же ты объясняешь, отец, где берёшь всё это?

- А, говорю, что из Франции с оказией привозят. Верят! Что Владимир наш свет Алексеевич? Как поживает? Опустился старик, нехорошо-с. Давно не бывал я у него, да и не хочется. Но пусть будет здрав, передай ему моё отцово благословение, все за ним держимся.

- Изольда заходила, принесла тебе галстук. Я его себе забрал. Больно хорош, Изольда в этом понимает. На дуэль не вызовешь? - неуверенно рассмеялся Владимир. - А Малевский, смотрю, дружбу старую тебе поминает, платить, значит, не хочет.

Отец нахмурился. С одной стороны, ему не нравился этот нахальный, неподобающий тон, с другой - его тянуло быстрее покончить с этим. А Владимир с хрустом зевнул и крикнул Катеньке:

- Неси на стол покушать, Катерина.

- Сам возьми, - Катя чем-то там гремела в спальне, выражая своё недовольство ранним гостем.

Да сколько можно, ходят, как к себе домой. Проклятый шкаф. Давно его на помойку утащить надо. Катенька с грохотом переставила стул. Села на кровать. Сбросила с прикроватной тумбочки чайную, свою любимую, чашку королевского фарфора. Чашка - вдребезги. Подпоручик новую подарит, к восьмому марта, праздники здешние он уже знает.

В открывшуюся вдруг дверь шкафа подуло нездешним сквозняком. Катя уставилась в чёрную щель. Потом вскочила и выбежала за ширму.

Подпоручик сидел сам не свой. Владимир вздрогнул и стал падать, вцепившись судорожно за край стола. Катенька запричитала.

- Вот дурак-то, вот дурак старый, завистник, молодым завидовать, дурачина! Ты чего это удумал опять помирать?! - заторопилась она в шкаф.

Вышла из него, деловито поправляя на располневшей фигуре платье, которого стало не хватать; старея на глазах, покрываясь на ходу добрыми мелкими морщинками; голова её седела и убиралась в гулечку, зуба одного впереди не хватало.

- Помееер, ой, зачем же, Володечка, ты помер...

Она бросилась на грудь Владимиру Алексеевичу.

Зинаида стояла у окна, скрестив руки на груди.

- Страсти египетские, да не помер ещё, - пробормотала она, отворачиваясь.

Посмотрела на часы и в окно. Из скорой вытащили носилки. Санитар с врачом рысью скрылись в подъезде. Зинаида поморщилась. "Что она им сказала? Курица. Бегут. Когда такое было".

Человек шёл по улице, рассматривая старые дома, дворы, заросшие цветущими деревьями, сильно пахнущим кустарником. С деревьев ползли клочья белой ваты-пуха. Эти же клочья катились по дороге, сматываясь в длинные клубки, взлетая в воздух вслед за проехавшей машиной. Бродячие животные, большое и с обрубленным хвостом и маленькое, с длинным непропорциональным туловищем, проследовали мимо к баку с мусором. Человек покачал головой. Неразумно, мусорно, непропорционально как-то всё это.

Однако смотрящий за ним не давал ему особенно задумываться, гнал дальше. Потому что за ним смотрящий торопил его самого.

И человек терял нить, его мысли перебивались хором за ним смотрящих.

Люди проходили мимо, с интересом разглядывая прохожего. Здесь все знали друг друга.

А он разглядывал их. И удивлялся. Ему казались необыкновенными глаза этих землян, как они себя называют. В этих глазах не было за ними смотрящего, не было смотрящего за смотрящим. Глаза землян были будто сами по себе. Будто окна в их домах. Разные. В одних даже днём непонятно зачем горел свет. Другие плотно закрыты и не видно, что происходит за ними. Горшки с цветами, стопки книг, утюг, настольная лампа, лицо...

Смотрящий за ним выругался и отключил наблюдателя. Долг и смотрящий за смотрящим требовали от него найти и забрать с собой объект. Всего лишь детскую игрушку с Виеры, ящик путешествий или коротко Фусорию.

Один из путешественников и оставил Фусорию на Земле. Прямо вместе с кабинкой путешественника и оставил, решив отправиться со своим другом совсем в другую сторону и пересев к нему.

Компания с Виеры долго искала дорогостоящее оборудование, потом терпеливо выплачивала неустойки за нарушение статуса несуществующего на малоразвитых планетах. И всё ещё выплачивает. "А кто-то может на рудниках, на Корсе, оказаться!", - выругался на виерском человек.

Он остановился. Черниговская, тридцать четыре. Обычный дом, один из многих на этой улице. Старый и с потрескавшейся штукатуркой. Объект обнаружили здесь.

Сколько было потрачено времени на поиски. Сколько виновных отправлено на рудники на Корсе. Осталось забрать оборудование и исчезнуть. Чтобы не оказаться на Корсе самому. Человек вошёл в дом...

Владимир Алексеевич втянул хрипло воздух. Открыл глаза. Его Катенька сидела рядом. Держала за руку. Он шевельнул большим пальцем, погладив её мягкую руку.

- Ещё поживём, значит, Катенька. Опять ты меня с того света вытащила. Иду я себе, и уже не думаю даже оборачиваться. Надоело всё, Катя. А тут ты со своим "ну зачем, Володечка, ты помер". Подумал я и вернулся.

Катерина Ивановна гладила и гладила его руку. Кивала и смахивала слезинки, теряющиеся в морщинках. И приговаривала:

-А поживём ещё, Володечка. Поживём. Сколько отпущено, столько и поживём. А как, Володечка, это уже наше с тобой дело.

- Я там тебя не сильно обижаю? - строго спросил Владимир Алексеевич.

Редко он так себя называл. Собой. Всё казался ему Володя не таким, каким он сам был тогда. А сейчас отмяк, в Катиных руках отогрелся.

- Дак, всё ничего, Володя, только что же вы всё с Алексеем Петровичем ходите к нам, - засмеялась тихонько Катерина Ивановна, - пугаете.

- Так это от любви, Катя. А Володя за мной дверь припёр, паразит!

- Ну-ну, не волнуйся. Тебе нельзя, - Катя улыбалась.

Припереть дверь посоветовала она сама.

- Жизнь такая, Володя, она всегда нас чем-нибудь да припрёт, - говорила она, покачиваясь задумчиво, сидя возле дивана.

Владимир Алексеевич закрыл глаза и дремал. Голос жены убаюкивал. А когда проснулся, то её уже не было.

- Ушла Катерина Ивановна, - сказала хорошо поставленным голосом Зинаида, - только ты глаза, Владимир Алексеевич, прикрыл, она и ушла. Ну, заголяй ягодицу, укол ставить будем в правую верхнюю четверть.

Владимир Алексеевич закряхтел, поворачиваясь на бок:

- Чем же я с тобой расплачиваться буду, Зинаида, - ухмыльнулся он в стенку дивана. - Раньше-то понятное дело. А пошли в кино, Зинаида Арнольдовна.

- А пошли, Владимир Алексеевич. На "Покровские ворота", ты обещал.

- Раз обещал, значит, обещал. Так вот почему я не сдох. Обещал же. А то Катенька, Катенька. Тьфу-ты...Только ты никому!

- Никому!

Изольда жила в соседней комнате. Комната узкая и тёмная от тополей, вытянувшихся в рост с домом, всегда была затянута сигаретным дымом и ароматом кофе. Изольда работала в больнице, часто дежурила по ночам. Потом приходила домой, "в свою нору", и долго не появлялась вообще. Крутила винилы и танцевала иногда, уставившись в окно.

"Терпеть не могу людей, убить меня надо", - извиняющимся голосом она говорила потом Антилопе Карловне, выйдя на кухню.

Антилопа Карловна, или Пенелопа Карловна и старшая по подъезду по совместительству, поджимала обиженно губы. "Нахалка, тут целыми днями бьёшься как рыба, а в ответ одно хамство. Вечно с голыми коленками, патлы распустит... коза драная... тридцать лет бабе..." Вслух же она говорила:

- Изольдушка, совсем вы себя не щадите. Чуть ли не каждый день дежурите. Вам бы замуж выйти, ребёночка родить. А вы смолите эти цигарки, как мужик, ей-богу, - и, понизив таинственно голос, добавляла: - Я хотела вас просить записать меня к Аркадию Павловичу.

Изольда кивала, наливала воды в турку, ставила на огонь, варила кофе. Вот и сейчас она плыла по коридору с туркой в руке. Тень шагнула к ней:

- Зoла, как же я соскучился.

- Подпоручик, с ума сойти, вы ли, здесь ли, - протянула Изольда, улыбаясь растерянно, открывая ногой дверь.

Подпоручик завёл её в комнату, оглядываясь в сумрачный коридор. Отобрал турку и поставил её на стол. Пошёл на Изольду, улыбаясь, снимая мундир, и она пятилась, улыбаясь. В открытое окно летел тополиный пух. Он был везде, катился пуховыми валиками по полу.

Алексей чихнул.

- Зола, ты всё такая же лентяйка, - прошептал он ей в ухо, - у меня же аллергия.

- А ты всё такой же зануда, Алекс, - отвечала она, улыбаясь, - будь выше какого-то пуха.

- Изольдушка, - сунулась Антилопа Карловна в дверь, - у вас нет соли?

Ну, конечно, у неё мужик. Недаром показалось, что мужская тень шмыгнула в соседнюю комнату. Алексей запустил думочкой в оленях в голову соседки, просунувшуюся в дверь.

- Занято! - крикнул он.

- Ты, подпоручик, как в номерах, - обиженно сказала потом Изольда, - занято.

Она села, привалившись к спинке дивана, положив на подпоручика длинные ноги. Они белели в сумраке комнаты, белела шея и грудь в расстёгнутом старом батнике. Тень падала на лицо Изольды. Время будто повернулось вспять. Последний курс гимназии, лето, тополиный пух и экзамены. Как же звали ту девочку. Она так похожа на Золу.

Изольда улыбалась, и Алексей умиротворённо чихнул. Уходить не хотелось. Там всё так зыбко, так всё теперь известно для него наперёд, что он каждый раз возвращался обратно с тяжёлым сердцем, к милой Полине, которая будет убита в семнадцатом на Петроградской площади в очереди за хлебом. К друзьям, из которых доживёт до своей смерти дома, в своей постели и в окружении детей, только Малевский.

Он опять чихнул. Изольда рассмеялась. Выбралась, приятно цепляясь за него ласковыми руками.

Он потянулся и сел, поднял сброшенный мундир.

- Опять исчезнешь, - отвернувшись, сказала Изольда.

- Ты никогда не спрашивала куда.

- Зачем? Ты ведь уходишь от меня. Что толку знать, куда.

- Наверное, ты права.

И он никогда ничего не спрашивал. Но его вновь и вновь тянуло сюда. В тополиный пух, катившийся валиками по полу. В тишину и заброшенность. В этот шкаф. Они перемещались в него и из него будто мухи, увязнувшие в варенье.

Им было сладко, томительно. Они не старились, но будто всё равно умирали, вместе с тем стариком, притащившим шкаф с помойки за городом. Все, впрочем, когда-то умирают. Они знали об этом, но радовались, что их смерть такая медленная и сладкая. Вернее умирал-то только один из них и тащил их всех за собой. Но вот уже в который раз ему удавалось чудом зацепиться за этот маленький мир с потрескавшимся асфальтом, старыми домами, коммунальной квартирой, со старыми скрипучими половицами, с которых давно облезла краска, синими панелями и запахом квашеной капусты.

Это Антилопа Карловна опять варила кислые щи и напевала при этом голосом престарелого карликового пинчера "Гори, гори, моя звезда". Она уже видела не так хорошо, замечала не всё и не про всех, и поэтому сейчас отрешённо уставилась в окно. Пух катился по подоконнику. В форточку пахло тополиными клейкими молодыми листочками. Старушка улыбнулась. Собрала пух ладонью и бросила в мусорное ведро.

- Была бы жива Изольдушка, она бы меня сводила к проктологу. А теперь никому я не нужна, Савелий, иди ко мне, кис-кис.

Тощий соседский Савелий на табуретке не повёл и ухом.

- И тебе не нужна, - потрепала его по загривку Антилопа Карловна.

Звонок в дверь к соседу оторвал её от щей, кота и окна. Она нахмурилась. Сосед не откроет. Нет, не откроет. Ну, как он откроет, если вчера была скорая. Даже если может открыть, Володька не пойдёт. Пенелопа Карловна поджала губы и пошла к двери.

Незнакомый мужчина стоял на лестничной клетке. Старушка озадаченно на него смотрела. К Володьке уже сто лет никто не приходил. К тому же тип походил сразу на энкавэдэшника, клоуна из репризы "Солнце в авоське" и на бухгалтера из их жилищной конторы. На энкавэдэшника - кожаным плащом до полу. Клоунской была улыбка, будто пририсованная к его рубленому, грубому лицу, а этот нос, тонкий как шило, такой же был у их бухгалтера. Точно из конторы. Она вздрогнула, когда тип переспросил - ровно и "нисколько не раздражаясь на пожилую даму с небольшим склерозиком, которая забыла, что от неё ждут ответа", отметила для себя с удивлением Пенелопа Карловна.

- Владимир Алексеевич Каменецкий дома?

- Да куда он денется, Владимир этот, конечно, дома. - Она приветливо посторонилась.

И ушла на кухню проверить щи. Вспомнила, что хотела купить сметаны. Почему-то совсем забыла, что пустила чужого человека в квартиру.

Человек уже постучал в дверь к Каменецкому. Слышно было, как сосед крикнул:

- Заходи, коль не шутишь.

Гость вошёл.

Гость показался Владимиру Алексеевичу похожим на фотографию с Чёрного моря, когда ты в купальных плавках и с удочкой и смотришь с обратной стороны в прорези фанерного макета. Владимир Алексеевич отвёл глаза от этого странного лица. "Лицо, как лицо, что к мужику привязался. Ну и что, что будто... матрёшке глаза прорезали... и в них смотрит другая матрёшка... Дурак ты, Владимир Алексеевич. Что тебе своих проблем мало что ли, ты к человеку придираешься".

Гость представился работником Академии Наук, махнул перед носом растерявшегося Владимира Алексеевича красным удостоверением, умело, словно фокусник, обвёл им вокруг протянутой неуверенно руки. Голос гостя был тихий и отчётливый, как если бы диктору программы "Время" убавить звук.

- На городскую свалку номер пятьсот тридцать четыре...

- Хосподи, я и не знал, что их столько.

- Было выброшено по ошибке оборудование.

- Конечно, по ошибке, там всё по ошибке, - хохотнул растерянно Владимир Алексеевич.

- Но теперь выяснилось, что это была ошибка. И оборудование требуется вернуть.

- А я вам, что Пушкин, что ли, откуда мне знать, где ваше оборудование.

- По расспросам очевидцев, - продолжал бубнить из прорезей глаз и рта гостя диктор программы "Время", - мы выяснили, что вы работали на той свалке.

- С ума сойти, я работал, так это, что про ту свалку, что за городом?!

- Вы могли видеть это оборудование.

- Да какое оборудование?! - воздел руки к давно небеленому потолку Владимир Алексеевич.

- Вот это.

Рука гостя развернулась под углом девяносто градусов. Владимир Алексеевич подумал, что ему что-то очень не нравится в этой руке. Точно, не нравится. Он покрутил головой. На ладони не было линий. Гладкая, будто в перчатке. "Да ладно, - сказал себе он, - ты придираешься к человеку. Может, у него операция была... э-э-э... по пересадке кожи... а у нас это делают? Или это протез... Точно, протез".

Ему полегчало. Он вспомнил, что гость ждёт ответ. Он и, правда, ждал.

- Э-э, где оно ваше оборудование, забирайте его к чёртовой матери, что мне жалко, что ли. Для науки.

Гость подошёл к шкафу. Владимира Алексеевича пробило на пот. Он стал подниматься тяжело с дивана. "Катенька... Как же так... Зола..."

- Володька! Где ты?! Никогда нет тебя, паршивца, когда надо... - прохрипел он вслух. - Да что же это такое, граждане! Помогите! Имущества лишают!

Владимир Алексеевич, присогнувшись, доковылял до шкафа, перед которым гость остановился.

- Нет-нет, - говорил Владимир Алексеевич, заглядывая матрёшке в глаза, но матрёшка молчала, гость открыл шкаф.

Он не обращал на старика внимания. Сказал что-то кому-то на непонятном языке.

- Ты это, ты с кем это разговариваешь? - спрашивал у фанерного макета Владимир Алексеевич. - Я не разрешаю, слышишь, скажи это им!

Он топнул ногой в старом тапке. Гость не смотрел на него.

А во Владимире Алексеевиче дрожала неведомая струнка, волосинка, она будто зацепилась где-то в нутре... ближе к кишкам... тянула больно так, ноюще. "Это что же, он сейчас шкаф-то унесёт. Нет, как можно"

Владимир Алексеевич схватился шарить топор. У каждого уважающего себя одинокого человека должен быть топор. Под подушкой. Но топора на месте не оказалось.

Гость вошёл в шкаф. Владимир Алексеевич тянулся на цыпочки, заглядывал ему через плечо. Гость стоял перед небольшой панелью. Она всегда напоминала Владимиру Алексеевичу панель в лифте. И кнопки также оплавлены. Гость что-то кому-то опять сказал. Владимир Алексеевич изловчился и опять очень просительно посмотрел в глаза фанерному макету. А там всё та же матрёшка. Младшая, которая не может указывать старшей. Стало вдруг жаль его. Или её.

"Мил человек, как тебе тошно должно быть, мозги-то совсем набекрень. Но и я-то, меня-то пойми ты!", - взвыл он нутром, видя, как заиграл огоньками, поплыл радужными разводами шкаф изнутри. Обгоревший и с потрескавшейся обшивкой он казался сейчас новогодней ёлкой, сгоревшей на свалке и увешенной по прихоти чудака внезапно игрушками.

Топор нашёлся. Владимир Алексеевич забыл, что разбивал им сухарь третьего дня. Топор и лежал на столе. Возле сухаря. И крыса не пришла. Обида плыла старческой скупой слезой.

"На смертоубийство толкают, на смертоубийство".

Владимир Алексеевич сжал топор, повернулся, засеменил к гостю. Замахнулся, что есть силы. Плача и утирая слезу. За шкаф. За Катеньку, за Золу, за кровать ту, за ширмой, за отца, за счастье его нечаянное...

Шкаф закрылся за гостем. Из-под него вырвался огонь. Задрожало марево, "так бывает в жаркий день, в степи, а ковыль гнётся к земле, ластится ", - подумал Владимир Алексеевич, опуская топор, не замечая, что руки и колени дрожат.

И шкаф исчез, оставив большую плешину с ровной границей, отмеченной толстым плотным гребешком грязи.

Владимир Алексеевич шёл по коридору. Стакан дребезжал в подстаканнике. Войдя в свою комнату, поставил стакан на пол возле дивана. "Вдруг водички захочется. Говорят, хочется всегда". Старик лёг на диван. "Нет, не хочется". И помер.

Зинаида Арнольдовна заглянула на следующее утро к соседу. Закрыла ему глаза.

- Страсти египетские, - сказала она.

И пошла вызывать труповозку, полицию, скорую.

- Сударыня, засекаю время. Если вы не приедете через час, трупа будет два, - говорила она изумительно поставленным голосом, только один раз челюсть её принялась дрожать, зубы застучали, но она втянула воздух породистым носом, сказала "ничего-ничего, Володя, это я так, я сейчас соберусь" и набрала следующий номер.


<<<Другие произведения автора
 
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018