Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
В ту ночь они долго спорили - куда поставить тот кадр, где Бунин машет шляпой, - в середине, когда речь идет о его приезде в Париж, или в конце - перед титрами.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 192
528/257
 
 

   
 
 
 
Кобяков Валентин

Диптих «про Пушкина»
Произведение опубликовано в 99 выпуске "Точка ZRения"

Эпистола приятелю
аллюзия


1826 году. Октября 23.
Кишинев

Mon cher Serge!

Отменно хороши молдаванки в Кишиневе.

Их прелести ошеломляют обладателя самого взыскательного вкуса, каковыми являемся, к примеру, я и ты, друг сердечный. В наших вкусах, несомненно, можно отыскать некоторые различия, даже на тот предмет, о коем берусь тебе поведать из сего благодатного края. Но расхождения наши, как ты вскорости убедишься, не столь велики, чтобы я оказался вдруг тобою непонятым в сей раз.

Хороши отменно в Кишиневе молдаванки.

Они способны поразить все твое существо разом и вдруг, и тогда мгновенно погружаешься в состояние, близкое обмороку, от переизбытка всколышенных чувств, а то ударяют по отдельным из Богом дарованных нам ощущений, и тогда ты остаешься некоторым образом способным поразмыслить и хотя бы себе объяснить их.

Имеющий очи - да узрит. Я их имею, и вот что открывается мне при самом беглом использовании сего Божьего дара. Головы молдаванок буйно убраны природой густым, крупноволнистым покровом, цвета оного – от темно-русого, через всех тонов каштанного, до иссиня-черного – целиком зависит от погоды: в длинные засухи их обильно покрывает здешняя тонкая белесая пыль, летними же дождями они отмываются до естества.

А их глаза! Тут надобно б перо поискуснее моего, дабы словесами расцветить и во всей превосходности представить их твоему воображению, но аз грешен – и пытаюсь. Была здесь недавно италийская графиня Калипсо Ипсиланти, возлюбленная почившего тому обратно немного лет модного в наших кругах поэта – лорда George?а Gordon?а Byron?а. Нас с Калипсо представили друг другу на балу у князя Равича, боярина из молдаван. Так вот у гречаночки сей глаза не, как говорится, в пол-лица, а воистину так. Но, представь себе, графиня – росту самого что ни есть мизерного – едва ли мне по грудь. Правду сказать, сложена пропорционально: головка ее, изящной лепки, едва ли больше кандиль-ранета из сада твоей матушки, так что глаза нашей красавицы не меньше крупного греческого ореха, даже ежели не сдирать с него зеленую скорлупу. Но у молдаванок-то наших лица с добрую тыкву. Представляешь, друг мой, каковы те глаза, что с полтыквы будут, а они у всех молдаванок как есть в пол их лица. Цвету – и сераго, как пепел в твоей трубке, и чернаго, как дырка в чулане от пули твоего le page, и красного, ежели не менее трех дней к ряду пила она цуйку (местное питье, нечто среднее между несвежим квасом и розовой водой).

Молдаванки в Кишиневе отменно хороши.

Носы их, молдаванок, в глаза как-то не бросаются. Отнюдь. И уж точно, они ни в какое сравнение с носом той же графини Калипсо не идут – у нея он, словно миниатюрная турецкая сабля, разделяет лицо от середины лба до подбородка, нимало при сем не вредя прелести облика. Тур вальса, модного теперь и на нашем Юге немецкого танца, Калипсо танцевала с Пушкиным, не то Алексеем, не то Александром (помнишь, мелькал на столичных балах запрошлой зимой худосочный, малорослый поэт-холерик с рыжими в барашек кудрями и лицом выбеленного эфиопа?). Выпорхнув из-за колонны, эта чудная пара топталась в танце какую-то толику времени профилями ко мне, а носами ворона и попугайки друг к дружке. Пейзажик, скажу тебе! Не-ет, молдаванкам в этом пункте похвастаться нечем. Зато взгляд мой постоянно упирается в бюсты молдаванок. Mon dieu! Какая отрада глазу, привыкшему в наших северных краях созерцать лишь намеки на сии достоинства здоровой женщины или обманки, ухищренные корсетами и корсажами с их грубыми пружинами из китовых усов. Здесь это – скифские курганы! Ей-богу, mon сher, в них столь же непознанных таинств, неведомых богатств, что и в курганах тех скифских. Молдаванки же пользуются лишь легкими приспособлениями для сдерживания упругой ярости грудей своих, которые (приспособления) именуются грубым немецким словом der Busthalter. Но грудей-курганов такой избыток, а этих самых halter?ов, мне думается, от нумера 7 до нумера 12 такой недостаток, что многие молдаванки премило обходятся без оных, облокачивая сие богатство в танце на ватные груди сюртуков и мундиров vis-a-vi.

Станом молдаванки крепки и широки, и не сломить этакой стан не токмо матерому гусару-усачу, но и землетрясиям, поражающим сей край каждое десятилетие, сии станы скренить не по силам.

Бегло о ножках. И без того стройные, они видятся еще стройнее оттого, что все буквально затянуты в черные чулки с белым мелким цветочком на левой щиколке. Злые языки заезжих северных барынь судачат: мол, скрывают молдаванки под чернотой чулок волосатость ног чрезмерную. Не хочется этому верить, но ежели это и так, то уж недостаток ли это? Не терпится знать твое (многаго опыта твоего) суждение о сем предмете.

Имеющий уши – да не глух. И я. Голоса молдаванок весьма мелодичны – в них гармонически слились скрип колодезного журавля, плеск воды в лохани при стирке, шипение primus?а и щебет воробьев. Язык их пересыпан всяческими “лор”, “ши”, “дэ”, “сэ”... и весьма схож с италийским, испанским и греческим (новым), вместе взятыми. Во всяком случае, Калипсо и Равич понимают друг дружку. Без переводчика.

Имеющий нюх – ... И я. Обоняю. Молдаванки всем умащениям и притираниям предпочитают духи и лосьоны от m-me Diore, Roche, Rachele, Pinole. Пока же в здешние парфюмерные лавки продукции сих славных фирм еще не завозили, молдаванки предпочитают ничего им не предпочитать. И цветут! И пахнут! Запахи трудно передать пером. Взываю к твоим обонятельным ассоциациям: ты проскакал верхом двадцать верст по лугам и опушкам осеннего леса, не спешиваясь, въехал в крытую voliеre и, соскочив с седла, наклонился к задней подпруге, дабы ее ослабить, – помнишь аромат, коим тебя окатило? Вот то же и здесь. С той лишь разницей, что скакать на молдаванке и вовсе не надобно, как и наклоняться к “задней подпруге”, – ambre дальнобойное.

Что же до остальных двух наших чувственных способностей: вкусовых и осязательных, – к стыду моему и сожалению, сказать “И я. Вкушал и осязал!” не могу. Ты же, друг мой, меня знаешь, – напуган в отрочестве моей перезрелой cousine и... страдаю. То ли дело – ты, которого я жду здесь с нетерпением, а молдаванки, несомненно, – с вожделением.

Vale et me ama.
Кн. Андрей Завьялов

P.S. В Кишиневе молдаванки хороши отменно!

Кн. А.З.

Кишинев.
Сентября 23, то ли 1826-га, то ли 1986-го

 

Чурка

из повести «Заметки верхогляда»

Мэг целый год обучалась на высших курсах гидов в Иерусалимском университете. Корпуса универа в районе Гиват Рам – в пятнадцати минутах хода от дома, – где занятия проводились исключительно вечерами, так что я подрядился ежевечернее встречать Мэг по окончании лекций. Не затем, чтобы охранять ее от возможных обидчиков – таковых в нашем районе отродясь не водится, – а вечернего променада ради, дабы неспешно прогуляться вдвоем по преимущественно замечательной погоде, посидеть на скамеечке под платаном, выкурить по сигарете, беседуя о том, о сём. В общем, сложился целый ритуал.

Как-то, придя минут за пятнадцать раньше окончания занятий, сидел на теплом камне перед контрольно-пропускным сооруженьицем у входа на университетскую территорию. Предъявив удостоверение, я бы мог пройти туда беспрепятственно, но здесь мне было лучше. Курил, вдыхал не только сигаретный дым, но и попрохладевший воздух, разглядывал редких входящих-выходящих. Из будки КПП вышел человек и, в полутьме приблизившись ко мне, вежливо спросил, что мне здесь нужно. Я ответил, как есть. Он попросил сигарету, я встал, дал ему ее и зажигалку, и мы стали прохаживаться, от КПП не отдаляясь. Когда вошли в хорошо освещенную полосу, я обалдел, обнаружив, что рядом со мной – юный Пушкин! Александр еще не Сергеевич. Я давно уже обратил внимание на то, что часто замечаю на улицах девушек-эфиопок, поразительно похожих на изображения юного Пушкина. Парня же – абсолютного Пушкина! – встретил впервые. «Этиоп?» – спросил я на крутом иврите, начиная разговор. «Кен», – подтвердил Пушкин, да, мол, эфиоп. И тут же спросил в свою очередь почти по-русски: «Ти – руси?» «Да», – ответствовал я уже на чистейшем русском. Быстренько мы выяснили, что я плохо говорю на иврите, а он, Пушкин, чуть понимает русский и чуть-чуть даже на русском говорит. Дальше – диалог на этой гремучей смеси, который передам почти по-русски.

- Ты знаешь Пушкина, кто такой Пушкин?

- Пу-чи-ки? Чи-то – пучики?

- Пушкин – большой, очень большой русский писатель. Самый большой! Давно был – сто семьдесят лет назад. Меа вэ шевиим.

- Пис-сател. Панимат. Кинига делат?

- Да. Молодец! Ты на него очень похож. Он был тоже этиоп.

- Этиоп?! Руси?!

- Да. Но это я тебе – потом. Скажи, как ты научился русит?

- Еш... ест... хаверим, дуруг руси. Минога дуруг. Она учит.

- Меня зовут Велен, Вэл. Как тебя зовут? Твоё имя?

- Абебе. Руси дуруг зови Чурка! – щерится довольный, глаза сияют.

- Во! И ты не дал ему... им в морду?! (Я показал, как бы это нужно было делать.) Они же тебя ругают. Плохо тебя зовут.

- Не-е-е-ту! Хорощо! Щ-чурка! Щащка!

- А-а-а! Сашка, Шурка! А-лек-сандр! Так зовут и Пушкина. Ты – Саша-Шурка! И Пушкин – Шурка, Саша, Александр.

Дальше я пытался втолковать Чурке-Абебе, какой Пушкин большой поэт и хороший человек, и что они - ну очень похожи. Подошла Мэг, тоже познакомилась с новым Пушкиным и прочитала ему из старого Пушкина пару стихов. Слушал, смешно открыв рот.

В тот же вечер, придя домой, я отыскал в Интернете множество портретов АС, скопировал их на несколько листов, а гравюру совсем юного Пушкина, где он – кудрявый, пухлощекий, африканогубый, с кулачком у подбородка – будто писан с моего Абебы, эфиопского еврейчонка, увеличил на целый лист... В Интернете же вызнал, что имя Абебе на русский переводится как Он расцвел.

При очередной встрече вручил моему Пушкину все его портреты и ловил кайф, наблюдая, как он, расплывшись в широкой улыбке, пристально вглядывается в своё изображение двухсотлетней давности. И в тот же вечер Шурка-Абебе успел, мило коверкая, выучить под мою диктовку, с моим растолковыванием каждого слова, две строки: «Я вас любил: любовь еще, быть может, // В душе моей угасла не совсем...» Уговорились мы с ним и продолжить возвращение Пушкина Пушкину, но... курсы Мэг завершались, а в те несколько вечеров, когда я еще ходил ее встречать, мой юный Пушкин, очевидно, не дежурил. Идти же на встречи с ним и после того мне, негоднику, не достало... характера, что ли.

Иерусалим.
Сентябрь 2010 года


<<<Другие произведения автора
(7)
(1)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2017