Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Красочные витрины напомнили причудливые картины. Хотя нет…. Они больше похожи на театральную сцену, где замерли актёры в дорогих костюмах.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 191
529/257
 
 

   
 
 
 
Кобяков Валентин

Свой брат - железнодорожник
Произведение опубликовано в спецвыпуске "Точка ZRения"

Пожалуй, в каждой семье бытуют доморощенные мифы и легенды. Вот – нечто из такого ряда, связанное со мной, с моим ранним-ранним детством, но какую-то реальность, легшую в основу нашей семейной байки, помню и я. Тем, кому доставалось слышать ее впервые, мы с мамой обычно рассказывали вместе, прерывая и дополняя друг друга. Теперь же я попытаюсь эту главку семейной саги представить так, как если бы каждый из нас в очередь рассказал свою часть, свою версию.

Рассказ мамы.  Кирьке было уже шесть, и он частенько бегал и сам к отцу на водокачку. Вон она, рядом с домом, через дорогу. А тут я сама решила послать его к отцу на работу к концу смены с каким-то малым поручением. Но оно было не главным. В тот день выдавали зарплату, и я решила, что если Михаил возьмет Кирилла с собой, у него будет причина отказаться от предложений «обмыть» по неизменной их традиции ту зарплату, и, мол, на этот-то раз обойдется без домашнего скандала. Так мне надоели эти вечные бесплодные ссоры после каждой получки! Они тогда, в конце войны, прямо сбесились, мужики наши, железнодорожники. Хорошо, Михаил хоть не пропивал все дочиста. Да и я работала на транспорте. А сколько было семей просто нищих из-за этих пьянок. И получали ведь тогда железнодорожники больше других, но пили – страшно!
Так вот. Послала я Кирю к концу смены Михаила, исхитрилась, думала –  через час-полтора придут. И час проходит, и два, и три – нет их и нет.  Хоть иди на розыски. Но совестно, стыдно. И за себя, и за Мишу – думаю, чего это я его буду позорить. Я же никогда до того… Но ведь Кирька там где и что?!.. Все выбегаю во двор и пялюсь в ворота. В очередной раз кинулась, а сама думаю: «Если не идут – пойду, будто в магазин, а сама…» Когда смотрю – входят во двор. А уже темновато и двор вон какой длинный – сразу и не поняла, что с ними. Только вижу, Михаила здорово пошатывает, а Кирьку он держит за руку, и тот – тоже. Мелькнула горькая мысль: «Вот так игра у мальчишки, пьяному отцу подражает!» Когда подошли ближе, я так и обмерла – глаза у Кири закрыты, лицо белое и рука свободная как плеть болтается. Подбежала, подхватила на руки, а у самой ноги ватные сделались, подкашиваются. Вбежала домой, положила его на кровать, а что делать дальше и не знаю! Лежит Киря, как мертвый, а я реву в голос. Выбежала к Михаилу, а он сидит на лавочке у порога и непослушными руками пытается высечь огонь, прикурить.
«Что же ты наделал?!» – кричу ему. Выхватила его самокрутку с кресалом и швырнула, куда попало. «Что ты наделал?!» – повторяю в полубеспамятстве. А он ухмыляется пьяно и бормочет: «Мужик растет… ребята сказали». Стукнула его кулаком по загривку, кинулась снова в комнату, а Кирька мечется головой по подушке, стонет тихонько, а я реву.
Прибежала на шум соседка – тетка Настя, сразу все поняла, схватила Кирю, положила животом себе на колени, сунула два пальца ему в рот… и как стало рвать моего маленького, да с судорогами по всему тельцу, до зелени, до желчи. Думала – сама там рядом с ним помру. Тетя Настя накричала на меня, заставила принести воды и полотенце… Умыли Кирюху, переодели, уложили в постель, на лоб – мокрое полотенце. Порозовел чуть и уснул.
Болел Кирька две недели. Встать с кровати не мог – голова кружилась.
Михаила я и не ругала больше. Видеть его не могла! Задыхалась прямо от злости! А он ходил, как побитая собачонка, всё норовил подсесть к Кире, да я гнала, и он уходил понурый. Два месяца после того приходил с получки трезвый и вовремя. А потом…

Рассказ сына. Ну, прежде всего, – было мне тогда не шесть лет, а «скоро семь», дело-то происходило летом 44-го. И не такой уж я был пай-мальчик, чтобы без маминого ведома не отлучаться со двора. Пожалуй, что уже с пяти лет я со стайкой пацанов, меня чуть постарше, совершал в тайне от матери – работала она по десять часов, так что времени у меня было вволю – походы и в соседние дворы, и набеги в пригородные колхозные сады-виноградники, и – самые тогда дальние – к морю, «на море», как у нас говорилось. А путь к морю лежал через три улицы и двадцать три пары железнодорожных путей на товарной станции со снующими по ним туда-сюда или стоящими в отстое поездами. Так что вкус преодоления сосущего под ложечкой страха – и оттого, что путь к морю действительно был опасен, и оттого, что, если мать узнает!.. – мне уже был ведом.
Чем я, конечно же, не совсем осознанно гордился, так это своим отцом. Он был большой, сильный и бесконечно добрый. И он был страстным, многоопытным и удачливым охотником и рыбаком. А так же он лучше всех специалистов все знал про сложные старые и новые городские и транспортные сети и системы водоснабжения. Его, сколько помню, и уже вышедшего на пенсию в любое время суток вызывали на частые аварии-прорывы, и именно он безошибочно указывал, где, что и как надо сделать, чтобы быстро устранить тот или иной прорыв, – вода в городе с множеством консервных и винных заводов и огромным железнодорожным узлом на паровозной тяге была действительно на вес золота. Через все это отца знал в городе, пожалуй, каждый взрослый. Мне доставляло невыразимое мальчишеское удовольствие идти рядом с отцом через город, скажем на верхний базар, когда его приветствовали встречные буквально на каждом шагу. Если отец не торопился, то с кем-то останавливался перекинуться парой фраз, и мне льстило это к нему внимание. Верхом моей гордости были те случаи, когда кто-нибудь из понравившихся мне знакомых отца обращал внимание и на меня и изрекал что-то вроде: «А Киря-то, Миш, растет! Давай-давай, мужичок!»
Так вот, в тот самый раз я с радостью кинулся выполнять поручение мамы.
Отец уже завершил свою смену, сидел в густо обвитой виноградными лозами беседке перед водонапорной башней и вел бесконечные охотничье-рыбацкие разговоры с тремя товарищами по работе.
Показавшись отцу на глаза и видя, что он не торопится уходить, я шмыгнул в дверь водокачки и побежал, задыхаясь, вверх по крутой винтовой лестнице вдоль внутренней стены водонапорной башни. Пот заливал мне глаза, и что-то колотилось в груди у горла, когда, добравшись под крышу башни, я высунул голову в круглый люк на скате жестяной крыши.
Прохладный ласковый ветер обдувал мое разгоряченное лицо и плечи. Ласточки и стрижи с истошным визгом проносились у самого моего носа, я отчетливо видел блестящие бусинки их глаз, открывающиеся клювики и сизо-нефтяные переливы перьев.
По одну сторону вздымалось до самого неба бескрайним, темным, сине-зеленым валом море, с кружевными гребешками прибрежных волн. Казалось, до моря можно камнем докинуть, хотя нас разделял тот самый железнодорожный товарный парк и три прибрежные улицы рыбацких домов. По другую сторону, еще выше, чем море, в небо поднималась громада гор в сиреневой дымке, потому что солнце, клонившееся к закату за эти самые горы, было огромным, багрово-красным, и прямо на него можно было смотреть. Горы тоже казались совсем близкими, но какими-то неправдашними, нечетких очертаний, без резких деталей, если не считать крепостной стены, которая гигантской змеей извивалась от самого моря, рассекла город на неравные части и остановилась вдруг, дотянувшись головой-цитаделью до середины склона горы. Стена-змея виделась отчетливо, так как лучи солнца падали на нее сбоку. Правда, это не тогдашние, а теперешние мои умозаключения. Тогда я просто смотрел на это все широко распахнутыми зенками и обалдевал от совершенно новых видов и ощущений. Многое я видел впервые или не признавал, но кое-что узнал – вот железнодорожный вокзал, а вон базар – они были рядом, по разные стороны маленькой привокзальной площади…
Я уже собирался вылезть из люка на горячую крышу, чтобы увидеть и то, что заслоняла маленькая каменная башенка с громоотводом, венчавшая всю эту гриб-башню, как услышал далеко внизу голос отца, меня зовущий. Не откликнулся, но стремглав бросился по лестнице вниз, крепко хватаясь за поручни в полной темноте после яркого вольного света.
Отец искал меня уже за оградой водокачки, но отошел не далеко, увидел меня, все понял, покачал головой и погрозил пальцем. Потом заставил вымыть руки и ополоснуть лицо в струйке маленького фонтанчика, ласково журчавшего рядом с беседкой, и мы пошли с ним по улице Вокзальной к самому вокзалу.  Дорога этой улицы тогда  была еще мостовой – вымощена крупным синим речным булыжником. Мостовая была старой, местами просела, было приятно ступать босыми ногами по отполированным временем, остывающим к вечеру камням.
Вошли мы с отцом в здание вокзала и прошли в боковой флигель к кассе, где выдавалась железнодорожникам зарплата. Очередь была маленькой, и за отцом уже никто не встал. В окошке кассы маячила голова кассира дяди Вика, Викентия, Викентия Викентьевича, в недавнем прошлом классного машиниста-наставника, одного из друзей отца по охотничьим и рыбачьим делам.

- Миша, – сказал дядя Вик отцу, получавшему деньги, – если не торопишься, подожди пять минут, я закроюсь, и пойдем вместе.

-  Жорка Ягубянц говорит, что Мураду привезли сегодня отличный кагор, – сказал отцу дядя Вик, выходя к нам на площадь, и сунул мне в ладошку к превеликой моей радости «золотую» новенькую копеечку. – Пойдем – по маленькой?

Свое согласие отец выразил тем, что молча направился через площадь к базару, по обе стороны от входа  в который длинными рядами расположились магазинчики и ларьки, торговавшие вином различных виноградарских колхозов. Назывались эти «торговые точки» винницами. И не только в просторечии – на вывесках над магазинчиками и на их распахнутых дверных ставнях аршинными буквами, аляповато намалеванными яркими красками, так и значилось настойчиво тиражируемое «Винница», «Винница», «Винница»… Разница была в цвете букв и ставен и еще в названиях колхозов, которым магазинчики принадлежали: «… имени Карла Маркса», «…имени Ленина», «… имени Сталина», «… имени 26-ти бакинских комиссаров», «… имени Клары Цеткин»…
Сначала мы вошли в базар. Прямо у входа продавался бурый, душистый виноградный сахар, и я получил от дяди Вика грудочку изумительного лакомства в кулечке из тетрадного, исписанного чернильными каракулями листка. Чуть дальше в базарной глуби отец купил кусочек овечьего сыра – брынзы, который с веселыми присказками профессионального базарного торговца был подан ему на вымытом виноградном листе.
Через пару минут мы уже входили во владения Мурада, хозяина винницы колхоза имени Сакко и Ванцетти, под приветственные возгласы, раздававшиеся из полутемной прохладной бездны. Протиснулись в угол, где нас… отца и дядю Вика поджидал дядя Жора, мастер паровозного депо и тоже заядлый охотник.
Внутри вместо столов – с десяток больших порожних бочек, каждая тогда, пожалуй, едва ли не вдвое выше меня, и вокруг них густо стояли, громко говоря, пия и куря, сплошь железнодорожники. Лица их плохо различались в синем слоистом дыму. Резкий виннокислый запах, казалось, пропитал всё и всех. В углу, за дядей Жорой, кто-то уже спал, лежа темной грудой на полу.
За нашим столом-бочкой раздался глуховатый стук сдвинутых в чоканье наполненных доверху пол-литровых стеклянных банок. Я же, прислонившись к прохладной стене за спиной отца, для удовольствие, наслаждался дарованным лакомством. В потном кулачке, не будучи уверенным в целости единственного на штанишках кармана, зажимал драгоценную «золотую» монетку.
Глухой «звон» «бокалов» за нашим «столом» и все более громкие здравицы продолжались, отец с друзьями никуда не торопились. Я покончил с лакомством, облизал пальцы, чтобы стали не так противно липкими и, почувствовав жажду, дернул отца за штанину:

- Пап, папа, я пить хочу.
Отец повернулся ко мне, внимательно посмотрел веселыми, чуть замутненными глазами и сказал:
- Подожди, сынок, скоро пойдем домой. Где же я тебе здесь пить дам? Ты же видишь – нету.

И правда, что здесь было пить? И я, продравшись между еще более уплотнившимися гостями Мурада, вышел на улицу.
Уже стемнело. Перед винницей тускло светил одинокий уличный фонарь. На земле у фонарного столба некрасиво спали два мужика. Земля отдавала настоявшийся за день зной. Было душно. В виннице, внутри было гораздо прохладнее, хоть и страшно накурено и невкусно пахло. Я стал сильнее ощущать жажду и, не имея больше терпения, вернулся к отцу, настойчивей дернул его за штанину и уже не попросил, а потребовал дать мне попить.
Отец не успел отреагировать на мой каприз, как дядя Жора трудновато выговорил:

-Минь, дай ты ему немножко сухого, слабенького… Мужик ведь уже, а?
- Правильно! – поддержал дядя Вик и крикнул через стойку: – Мурад, слышь, нацеди маленькую сухого! Да из полной бочки, чтоб холодное!

И пока я соображал, то ли это, чего я хочу, сам Мурад, толстый, огромный, с сизо-черными веселыми глазами, с толстой же черной подковой усов под носом-крючком, с белозубой улыбкой на «все тридцать шесть», как у нас говорили, – сам Мурад протягивал мне в обеих, густо заросших черными волосами руках стеклянную баночку-четвертушку, до краев наполненную бледно-янтарной влагой. Лишь мгновение я боролся со страхом: мне-же-это-нельзя! Я – маленький! И победил – с огромным удовольствием, не отрываясь, зыркая глазами по одобрительно ржущим лицам мужиков, я до донышка, до капли выдул первый в своей жизни «бокал» вина.
А как домой тогда шел с отцом и как болел – не помню. Хоть теперь  наотрез не верю, когда говорят: «Пьян был – не помню». 
Жажду же, крутую и жгучую, мне не раз приходилось испытывать в жизни. Но более блаженного ее утоления, чем в тот первый раз, я не ощущал.

Много позже, в студенческую пору в Москве, услышал я анекдот, героем которого был мужик, уснувший пьяным в канаве рядом со свиньей. Он, дескать, нащупав в полусне ряды сосков на брюхе свиньи и приняв их за пуговицы на форменной одежде, удовлетворенно промычал: «Свой брат – железнодорожник». Обидно мне было согласиться, что анекдот этот – и про тех, наших железнодорожников, но…

Дербент,     1985
Даугавпилс, 1995
Иерусалим,  2005


<<<Другие произведения автора
(13)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018