Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Зимой на меня всегда находят воспоминания, приятные до щемящей тоски по ушедшему, невозвратимому. Вот я уже окунаюсь в пошлое и ясно вижу то, что со мной было… - а какая разница, сколько лет назад! – главное, что это все-таки было.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 595
529/259
 
 

   
 
 
 
Велесов Олег

Адаптер
Произведение опубликовано в 134 выпуске "Точка ZRения"

Люблю работать в гостиной: вечер, камин, за окном шум ветра. Воображение просыпается, потягивается, начинает отзываться картинами прошлого: такой же вечер, камин. Что-то это напоминает, кажется, Блок: улица, фонарь, аптека. Интересный автор, жаль, невостребованный. Символизм и прочие атрибуты прошлых веков исчезли из человеческой мысли вместе с прошлыми веками. Увы. Доля поэта известна и определена навеки. Осталась проза. Её ещё как-то терпят, и поэтому у меня до сих пор есть и этот вечер, и камин, и шум ветра за окном.

Я раскрываю книгу, начинаю читать — вчитываться. Разбирая фразы на слова, а слова на слоги, я ищу ту самую суть, которая вдохновила автора на создание своего шедевра, чтобы оттолкнувшись от неё создать свой шедевр. Это нелегко и здесь важен не только настрой, но и обстановка, поэтому камин и чашечка горячего чаю с лимоном помогают мне и в том и в другом, и если угадать с дозировкой, то успех обеспечен. Так получилось с моим ремейком «Лики Тёмных аллей». Им до сих пор зачитываются те, кто ценит настоящее в литературе.

Сзади подходит Кристина, склоняется, обнимает меня за плечи.

— Над чем работаешь?

Голос её тих и приятен, он вызывает волнение в теле. Это отвлекает, не даёт сосредоточиться, поэтому я слегка отстраняюсь и отвечаю:

— Куприн, «Гранатовый браслет». Помнишь самое начало, портрет Анны? Лицо её сильно монгольского типа с довольно заметными скулами, с узенькими глазами, которые она к тому же по близорукости щурила, с надменным выражением в маленьком чувственном рте, особенно в слегка выдвинутой полной нижней губе… Каково, а? Как точно автор передаёт характер женщины, используя всего лишь несколько коротких портретных штрихов. И, заметь, он не навязывает этот портрет читателю, а сообщает его как бы вскользь, нечаянно. Здесь практически ничего не надо менять, добавить новое имя — и образ готов.

Кристина морщится. Носик её слегка приподнимается, от переносицы вниз сбегают, изгибаясь, две тонкие складки, резко очерчивая бледные щёки, и она говорит скучным голосом:

— Не то, совсем не то. Псевдоклассики современного читателя интересуют мало. Пушкин, Лермонтов, Куприн — как давно это было, — она оживляется. — А вот если бы ты взялся за классиков начала века, например, Кулагину, или хотя бы Бакулина. Недавно я читала ремейк Ишкина на роман Петухова — вот где настоящее мастерство! Как изящно сплетает автор старый сюжет с нашей реальностью, словно сам жил в те времена, и воспроизводит их вновь, но уже в новом понимании мира. Разве не славно? Ты только представь…

Я не слушаю её. Нет, она, конечно, права, особенно в том вопросе, который касается сплетения прошлого с настоящим в работах старых мастеров. Но весь вопрос в том, кого считать мастером. Петухова? Ишкина? Куприна? Можно сослаться на то, что у каждого свой вкус и свой взгляд, и что Куприн не во всём идеален… Смешно: Куприн не в во всём идеален. Такое даже подумать трудно, а уж произнести — но произносят, и утверждают, и верят в утверждения.

— Вот она настоящая сила классики, — Кристина продолжает говорить, совсем не замечая моего невнимания. Она, как это обычно бывает, говорит для себя, для портрета над камином, для кушетки в углу комнаты, которые слушают её с большим участием, и совсем не важно, что её не слушаю я. — Ты бы ещё вспомнил Плутарха или этого, как его — Гомера.

Гомера я тоже не люблю, но не потому что он плох, а потому что не понимаю. Бывает и такое. Однако дело в другом. Всё отношение Кристины к литературе сводится в банальную формулу «нравится — не нравится». Это обыденная вкусовщина для литературы опасная, но Кристина осознать этого не может или не хочет и потому я перестал её слушать.

А жаль. Наши споры порой заканчивались ссорами, которые мы разрешали в спальной комнате. Что может быть лучше подобных ссор? Ты опустошён, печален, а примирение вновь наполняет тебя жизнью. И ты рад.

Кристина смотрит на меня, ожидая ответа, но я лишь улыбаюсь и молчу, томик Куприна волнует меня больше. Наверное, это не правильно, это губит наш брак. Кристина отворачивается, стоит так несколько протяжных секунд и уходит. Я вздыхаю, чувство вины накатывает, неуверенно тычется в сердце и почти сразу тает. Я встаю, подхожу к окну. Дождь. Крупные капли скатываются по стеклу, по карнизу… По щеке, как воспоминание, скользит прохладный ветерок, зовёт за собой. Душно…

Ставлю книгу на полку, надеваю плащ, ботинки. Из кухни раздаётся голос Кристины:

— Ты куда?

— На улицу. Немного пройдусь.

— Скоро ужин.

— Успею.

Беру зонт, шляпу, выхожу из дома.

Дождь не сильный и уже почти закончился, открывать зонт нет надобности. Я опираюсь на него как на трость и не спеша иду к центру. Наш городок мал и скромен. В нём нет широких набережных, шумных автомобильных потоков, огромных рекламных плакатов. Приметы современной жизни обошли его стороной. Зато здесь есть пруд — небольшой, подёрнутый тиной и засаженный по берегу плакучей ивой — вторично, но горожанам нравится.

Мне нравится тоже. Приходя сюда, я всегда сажусь на одну и ту же скамейку, облокачиваюсь на высокую спинку и подолгу смотрю на воду. Она всегда разная. Днём зеленоватая, взбитая утиными выводками, замусоренная листвой и размокшими хлебными корками. Вечером — потемневшая, погрустневшая, утомлённая. В дождь — кружевная, будто лента на столе модистки; круги расходятся, сплетаются, исчезают и появляются вновь. Люблю эту воду.

Но сегодня моя скамейка занята. Удивительно, ибо пасмурный вечер не самое удачное время для прогулок. Можно сходить в бар, в боулинг, в театр. Но пруд, да ещё... девушка… Я прохожу вперёд и, пряча взгляд за широкой полой шляпы, стараюсь разглядеть эту неожиданную гостью.

Ей лет двадцать или немногим больше. На голове синий берет, на шее синий шарф, в руках карандаш и блокнот. Она смотрит на пруд чуть прищурившись, словно вчитываясь в его морщинки, потом склоняется к блокноту и что-то записывает. Мне становится любопытно. Никогда раньше не видел я её; может просто не доводилось встречаться, а может она приехала из другого города или из другого мира. Пусть будет из другого мира, так интересней.

Подхожу, прикладываю руку к краю шляпы.

— Извините… — и застываю, не зная, что сказать дальше.

Глупое положение. Только что в голове вертелась фраза вполне подходящая для начала разговора и вдруг всё забылось. Я вздыхаю, напрягаюсь на мгновенье и, наконец, нахожусь:

— Что вы пишите? Праздное любопытство. Видите ли, сам я писатель, и любой пишущий человек вызывает у меня…

Она разворачивает блокнот ко мне.

— Это рисунок. Я рисую, — она смущённо улыбается. — Не профессионально, конечно, но ведь я никому не мешаю и не навязываюсь. Правда?

Я разглядываю рисунок. Не профессионально, да; край берега неестественно искривлён и уходит в сторону, ивы чересчур сильно склонились к воде, фигура мальчика у самой кромки… Он кормит уток? Или нет — он смотрит на воду. Просто смотрит.

— Правда, — соглашаюсь я, хотя до конца не понимаю, в чём состоит эта правда: в непрофессионализме художницы или в том, что она никому не мешает.

— А я вас видела, — вдруг говорит девушка.

— Видели?

— Ваш портрет висит в книжной лавке недалеко отсюда.

Киваю: есть такое. Года три назад или уже четыре мой друг сделал удачный снимок, подретушировал его, чуть состарив и придав ему вид утомлённого духом девятнадцатого века, и повесил в витрине своего магазинчика. Известности мне это не добавило, но ход оказался удачным: мои книги стали распродаваться лучше.

— Значит, вы писатель? И что вы пишите?

Пожимаю плечами.

— Ремейки, — и объясняю. — Переписываю работы классиков.

— Никогда не читала. Я имею ввиду ремейки. Хотя слышала. Просто не представляю, как можно переписывать чьи-то книги.

Мне уже доводилось сталкиваться с подобными высказываниями. Люди с хорошим литературным образованием треплют тебя взглядом по щеке, а потом надменным голосом сообщают, что переписать классику невозможно, что для этого самому нужно быть классиком. Но в голосе девушки надменности не прозвучало, поэтому я говорю так:

— Это совсем не сложно. Берёшь рассказ, скажем, Чехова, упрощаешь сюжет, делаешь его более динамичным, героев облачаешь в новое платье с элементами вызова обществу, рассуждения сокращаешь, авторскую идею выставляешь напоказ, часть действий доводишь до абсурда — и вот вам «Прелестный случай на охоте».

Девушка молчит. Её лицо остаётся безучастным, хотя глаза выдают растерянность. Мои слова производят на неё впечатление, но, кажется, не то, на которое я рассчитывал. Проходит не менее минуты, прежде чем она произносит:

— Непонятно… Зачем это нужно?

— Ну-у-у, — задумчиво тяну я, — как вам сказать. Современный читатель требует прямоты, напора. Ему не нужны рассуждения, никакие мысли не должны тревожить его после прочтения книги — только эмоции, хорошие лёгкие эмоции. Но он хочет быть причастным к классике, хочет иметь возможность прикоснуться к чему-то для него не вполне обычному, хотя при этом совершенно не желает оставаться один на один с тем же Чеховым. И моя задача помочь читателю, облегчить его отношения с мастером.

— И тогда вы переписываете книги.

— Да.

— Но это, — она прикусывает губу, — это даже не вторичность, это…

— Смелее!

— Плагиат.

Усмехаюсь.

— Ни в коем случае. Нынче старую классику можно приобрести только на заказ, на полках магазинов найти её трудно, ибо популярностью она не пользуется. Люди ещё как-то готовы мириться с ней посредством художественных фильмов, но сталкиваться напрямую, извините… Вы, вообще, видели, чтобы кто-то в наше время читал классику?

Она кивает.

— Я. И моя мама, и брат. И вы.

— Ну, это слабое утешение. Сколько ещё таких как… — я вздыхаю, — мы. Таких как мы. К сожалению, людей, которые в состоянии постичь мысль классика, мало, большинству надо объяснять. Растолковывать. И делать это приходится доступным им языком. Поэтому я не ворую, я адаптирую. Я посредник между тем, что есть и тем, что нужно.

Кажется, последняя фраза немного рассмешила мою собеседницу. Уголки её губ приподнялись, но совсем не намного. На ум пришла банальная улыбка моны Лизы — загадочная, блуждающая, не обещающая ничего. Как бы мне хотелось, чтобы Кристина улыбалась так же.

— А вы не пробовали написать что-то своё?

Её вопрос застаёт меня врасплох. Я глубоко вдыхаю и отступаю на шаг, словно столкнувшись с невидимым препятствием.

— Своё? Хм… Хотите сказать: написать нечто равноценное тому, что уже написано? — теперь приходит мой черёд закусывать губу, но не потому что я не знаю ответ — я его знаю — а потому что этот ответ мне не нравится. — Все доступные сюжеты, скажем, использованы ещё лет сто назад. Повторятся? Глупо. Помните, как в сказке Шварца? Как начнут они там внизу обсуждать каждый мой выстрел — с ума сойдёшь! Лису, мол, он убил, как в прошлом году, ничего не внёс нового в дело охоты… Сложно встать на один уровень с гением. А вдруг не получится, вдруг не хватит сил? Страшно, да и не нужно, проще взять уже кем-то придуманное, подправить, изменить, добавить своего. Поверьте, так проще.

— И лучше?

В её голосе слышится осуждение. Это вызывает у меня некоторую горечь, и я спешу объяснить:

— Не лучше, нет. Как это ни обидно звучит, но написать лучше или хотя бы около того, — я развожу руками. — Каждый раз, открывая книгу очередного современного автора, я надеюсь найти что-то, что вызовет у меня… ну хотя бы лёгкую зависть. Увы. Нельзя бесконечно выплёскивать на бумагу одну и ту же мысль, повторять одну и ту же цепь событий и оставаться при этом оригинальным. Понимаете? В конце концов, это даже становиться смешным. И поэтому то, что стоит сейчас на полках магазинов, не более чем мусор, в котором ни сюжет, ни идея не имеют значения — одно лишь действие и красивая обложка. Всё в одном тоне. Одинаково! И по сути, большая часть авторов занимаются тем же, чем и я, только переписывают не классиков, а друг друга. Но от меня хоть какая-то польза. А от них?

Девушка слегка наклоняет голову, и мне не понятно, соглашается она со мной или нет. Блокнот в её руках подрагивает; она смотрит на рисунок, как совсем недавно смотрела на пруд, а потом резко поднимается и спрашивает:

— А если остаться читателем? Обычным читателем? Ведь это так интересно собирать из мелких кусочков задуманные автором образы, искать между строк потаённые мысли. Например, у Бунина: Вот я жив, здоров, а кто знает, что будет через секунду с моим сердцем, которое, как и всякое человеческое сердце, есть нечто такое, чему нет равного во всём творении по таинственности и тонкости… Просто и объёмно. Разве не увлекательно находить такие фразы, разбирать их и наслаждаться ими? Разве это не наполняет нашу жизнь смыслом и радостью? А если вместо этого добавить абсурд и новую одежду, что в итоге получится?

Я растеряно молчу, на этот вопрос у меня нет ответа.

— И что тогда лучше: читать книги или их переписывать?

Она выглядит расстроенной, или нет — разозлённой. Я не понимаю, чем вызвана эта злость, но весь наш разговор, поначалу такой интересный, теперь явно её тяготит. Она хочет уйти. Её пальцы дрожат, и только сейчас я замечаю, какие они тонкие и нежные. Такие пальцы бывают у музыкантов или художников, или у тех, кем хочется дорожить. Я вспоминаю пальцы Кристины — красивые, ухоженные. Мой друг, хозяин книжной лавки, при каждой встрече пожимает их с какой-то трепетной нежностью…

— Хотите кофе? — спрашиваю я. — Здесь недалеко есть ресторанчик, в это время в нём почти не бывает людей и вокруг такой уютный полумрак. Мы могли бы продолжит разговор там.

— Спасибо, — она убирает блокнот в сумочку. — Мне надо идти. Всего хорошего.

— До свидания, — неуверенно отвечаю я, и, всё ещё пытаясь задержать её, предлагаю. — Проводить вас?

Она качает головой и уходит. Я отворачиваюсь, не хочу смотреть ей вслед. Нет ничего хуже, чем смотреть вслед уходящей женщине…

Дождь усиливается. Капли падают чаще, стучат по земле, по скамейке, собираются в ручеёк и грязной змейкой стекают в пруд. Холодно. Раскрываю зонт, иду к выходу из парка. Встречный прохожий приветствует меня, я автоматически киваю: здравствуйте, и вам того же. У газетного киоска бездомный пёс, мокрый, поникший. Перед ним кусок сырой газеты, как шапка для милостыни перед нищим. Есть ли у меня в кармане кость? Нет. Извини.

Подхожу к дому, нажимаю кнопку звонка.

— Господи! — Кристина впускает меня в прихожую, помогает снять плащ. — Ступай к камину. Сейчас принесу тебе горячего молока. И надень, пожалуйста, тапочки!

Суета Кристины раздражает, но я сдерживаюсь, послушно киваю, иду в гостиную. У камина жарко. Сажусь в кресло, протягиваю руки к огню. Как она сказала? Наполняет жизнь смыслом и радостью? Ну да, наполняет. Но разве мои «Лики» не дают читателю такие же ощущения радости? И смысла? И мои книги хотя бы читают. А фразы… Что ж, любую фразу, даже самую неказистую, можно облачить в высокую форму, добавив к ней умное слово — и вот вам новое откровение. Это не сложно…

Вздыхаю. Наверное, следовало изменить своим правилам и пойти за ней. Узнал бы, где она живёт, завтра могли встретиться, поговорить. Некрасиво навязывать себя женщине, согласен, но…

В гостиную входит Кристина протягивает мне чашку с горячим молоком.

— Вот, выпей. Не хватало, чтоб ты простудился. Завтра встреча с читателями, а потом презентация у тех молодых писателей. Не забыл?

— Помню. Спасибо.

Кристина берёт с полки книгу, садиться в кресло напротив. Глотаю молоко через силу, спрашиваю:

— Что читаешь?

Она разворачивает книгу ко мне.

— «Лики тёмных аллей». Ты же знаешь, как она мне нравится.

Киваю: да, знаю. Она нравится многим, потому что каждая фраза и каждая мысль в ней отточены и доведены до совершенства. Интересно, а как долго продержится это совершенство? И не придёт ли время, когда другой автор перепишет мою книгу, адаптируя её под своего читателя, и назовёт, скажем, «Отголоски ликов тёмных аллей»…


<<<Другие произведения автора
 
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018