Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 540
529/259
 
 

   
 
 
 
Вакс Петр

Паша Кошкин (диптих)
Произведение опубликовано в 99 выпуске "Точка ZRения"

Дедушка

Буммммм!!!

Мяч ударил Пашу прямо в грудь и отскочил. Послышался смех. Паша оглянулся, заслонившись от яркого света. Он только что выскочил из полутемного подъезда во двор.

– Кошкин! – крикнул Витька Федоров и снова запустил в него мячом. На этот раз Паша рукой ловко отразил пас. – Сколько тебя ждать? Давай скорее в баскет, нам третьего не хватает! Ну?!

Так... Кто тут у нас, кроме Витьки? Лялька Богомаз из углового дома. А противники серьезные: Валерка Зуев, Генка-крокодил и Сидор. Эх, ну ладно!

И началось, завертелось, забегало-запрыгало.

Хрустит сухая трава под ногами.

Взлетает пыль.      

Низким обиженным гулом отзывается на удары мяча щит с баскетбольным кольцом.

Ласточкой летает мяч из рук в руки.

Солнце моргает сквозь листву, тычет в глаза острой слепящей иглой, когда взлетаешь высоко вверх.

Хорошо!..

Нет ничего важнее мяча в кольце. Непослушный, шершавый, твердый. Он сопротивляется, упрямо не хочет лезть в середину круглой пружинящей железяки. Хитро кружит по краю, не проваливаясь. Так НА тебе! Добить!..

Пусть Зуев и Сидор старше, а Генка вообще качок. Но мы тоже можем! Мы победим!

Нет ничего важнее. Надо успеть. Надо спешить получить свою порцию рвущего воздуха в горле, шипящей струи воды из колонки, когда глотаешь, а вода льется в нос, заливает глаза... Надо спешить получить все свои царапины и ссадины – вот, кстати, ободрал щеку о чью-то пуговицу, – облазить все деревья. Спрыгнуть со всех гаражей, чтоб земля больно била по ступням. Ведь лето же!..

Длинная Лялька дает длинный пас. Паша Кошкин хватает тяжелый упругий шар – молнией ныряет под расставленные веером руки – уворачивается – взлетает – кольцо далеко, пас Витьке – есть!!! Два очка!

И все-таки мы проиграли... Ну и подумаешь! В следующий раз победим. Завтра. Хотя завтра – это бесконечно далеко. Как через год.

Странно: день тянется ужасно долго, а лето пролетает как одна минута. И тебе уже говорят: «Завтра в школу». Ужас!.. Но лето же еще не кончилось, вот сейчас все на месте, горячее солнце и зеленые деревья, как же так? Почему в школу? Хочется бегать, лазить, столько еще всего неисследованного...

Паша застыл. Ему вдруг показалось: он забыл что-то важное. Очень срочное. Что он мог забыть? Что-то же было... Сейчас...

Он бы вспомнил, но тут вышла из дому Наташа Мубаракшина. Со своим белым надменным лицом и длинными ногами, на которые хотелось смотреть. Смотреть на ее ноги Паша стеснялся. Он чувствовал в этом что-то стыдное. Но не в силах был оторваться...

Ноги сияли, как луна. Паша наклонился почесать лодыжку и украдкой посмотрел на Наташкины ноги.

– О, привет! – хмыкнул Витька, двоюродный Наташин брат. И тут же затянул обычную свою дразнилку. – Му – корова, баран, рак, шина! Получается – Мубаракшина!

Наташа не обратила на него внимания.

– Что же вы, мальчишки, – сказала она презрительно, – обещали засыпать бомбоубежище, а сами...

Она обращалась почему-то к Зуеву. Валерка в ее присутствии ни капельки не стеснялся. Он смотрел на ее ноги бесстыдными глазами, не отрываясь, и ухмылялся дурацкой жирной ухмылкой. Неужели Наташе нравится этот взгляд? Что общего может быть между нею и Валеркой? Он и читает-то с трудом, а Наташа пишет стихи. Чудесные стихи, между прочим. Паша однажды был у них в доме, Витьку уговорил пригласить, и Наташа читала свои стихи с надменным выражением лица. Потом сказала, что они «опубликованы». Паша смутно догадался: это значит – где-то напечатаны...

– Да ладно, – ухмыльнулся Зуев, – подумаешь, в баскет поиграли. Засыпем.

– А чего? – спросил Генка, напружинивая мышцы. – Зачем?

Он мало выходил во двор, все сидел дома – отжимал свою ржавую гирю, чтобы стать силачом, и ничего не знал. Посреди двора торчал полуразвалившийся вход в какие-то подземные лазы. Родители говорили – бомбоубежище. Его запирали, заваривали, но... В бомбоубежище повадились ночевать бомжи. Брезгливая Мубаракшина, проходя мимо, зажимала нос. И однажды потребовала у мальчишек, чтобы они засыпали бомбоубежище землей. Все тут же согласились, хотя Наташа и не спрашивала их согласия. Она и так знала, что каждый мальчишка с радостью выполнит любое ее желание.

На Генку махнули рукой, сказали «Надо!» и помчались за лопатами.

Мешок подтащили к узкому лазу. Взяли за концы, с трудом приподняли. Земля из мешка высыпалась вниз, в темный провал.

Зуев сплюнул, размазал грязь по потному лбу и сказал:

– От блин. Когда оно засыплется? Надоело!.. Полезем лучше в парк, черешню рвать.

Грубиян все-таки невоспитанный этот Валерка Зуев с пераллельной улицы, подумал Паша. Родителей у него нет, воспитывать некому. И вздохнул: вот его, Пашу, есть кому...

– Сами же решили засыпать дырку землей, – напомнил Паша Кошкин. – А потом землю дворничка разбросает по газонам, и негде взять будет.

На самом деле не сами, но про Наташу они по молчаливому уговору не вспоминали.

– Сами решили, сами и передумаем, – возразил Зуев. – А земли вокруг полно. Так что, рванули? Кто со мной?

Но вместо парка он подскочил к наклоненному дереву. Ствол его рос почему-то не вверх, а вбок.

– Лялька, Пашка, Сережка! – крикнул он и легко, как обезьяна, взбежал на дерево. – Кто пройдет без рук, тот со мной!

Они часто придумывали такие внезапные игры. Кто сможет спрыгнуть с абрикосового дерева на металлический гараж? И чтобы хозяин не услышал, не заругался. И еще – во дворе стада автомобилей, они как бизоны, – поохотимся на них? Между машинами осторожно прокрадывались, потом раскачивали-толкали лакированные бока. Бизоны начинали кричать своей сигнализацией, из окон высовывались хозяева и бешено орали на ребят...

А вот сейчас – пройтись по дереву. Они все, конечно, легко могли прогуляться по стволу на двухметровой высоте, и Лялька Богомаз с девятого этажа, и Сережка по прозвищу Сидор, потому что его фамилия Сидорук. Могли пройти, держась руками за ветки, могли и не держаться. Они выросли на нем, каждое лето устраивали тут игры, соревнования и тайные совещания. Зуев выкрикнул свой призыв просто как ритуал.

Ну и ладно, подумал Паша, не будем засыпать землей старое убежище. Пусть бомжи ночуют себе, жалко, что ли? Раньше оно спасало от бомб, теперь пусть поможет от бездомности. А Наташка что ж... Она редко из дому выходит...

Длиннорукий Сережка поскакал вслед за Зуевым и Генкой. За ним на дерево взлетела загорелая белобрысая Богомазиха. Вот уже они в самом конце, и Паша тоже, дерево наклонилось, спуская ребят вниз, на землю.

Паша помедлил и остановился. Ему снова показалось, будто он что-то забыл. Папа, кажется, просил помочь ему что-то нарисовать... Да? Или это было на прошлой неделе? Странно с этим временем. Что такое неделя? Семь дней? А что такое день? День похож на бомбоубежище: кажется, что у него есть дно, но в сторону идут проходы, и сколько его ни наполняй – оно не кончается. Так и день. В него вмещается катание на велосипеде, игры с мальчишками, книги, прогулка с собакой, опять игры-игры-игры. А потом бац – темно, а ты удивляешься, как же так, ведь только что, ну три минуты назад ты позавтракал и выбежал во двор, и сияло солнце...

– Ты чего? Эй, Кошкин! – крикнул Сидор.

– Да ну его, – сплюнул Зуев. – Погнали за угол, а потом в Софию.

– Не, я домой, – помотал головой Генка и пошел гирю свою поднимать.

Лялька Богомаз сказала:

– А там еще яблоки есть, в Софии. Я могу показать.

– Та найдем, – пожал плечами Зуев, и компания вышла на улицу.

Паша легко спрыгнул с дерева и побежал за ними. Забытое «что-то» смутным ветерком коснулось лица и отстало, осталось позади.

На углу бегущий Паша чуть не уткнулся в спины ребят.

– Слышь, – сказал он, – а что такое время?

– Ну и вопросы у тебя, Кошечкин! – сказал Сидор.

– А тебе сколько надо времени? – деловито спросила Лялька.

– Время... – задумался Зуев. – А! Я знаю. Время – это же тот часовщик в подвале! Давай его еще разок подразним? Пошли!

Они остановились возле старинного дома. Желтая краска потрескалась и чешуйками облетала с кирпичей.

Зуев приложил грязный палец к губам.

– Тише. Смотри, опять сидит.

Внизу, за распахнутым полуподвальным окном, в ярком круге света настольной лампы сидел старик. Мальчишки уже давно заметили его здесь и несколько раз дразнили. Старик был страшный: огромное темное лицо и нелепая седая борода, которая росла почему-то только на шее, не заходя на подбородок. И еще шрам на носу, отчего казалось, что у него два носа. Урод какой-то!.. В глазу его постоянно торчала черная трубка со стеклом, на столе валялись куски часов: стрелки, колесики, циферблаты. И еще вился дым – он курил. На краю пепельницы у часовщика постоянно дымилась сигарета.

Паша однажды рассказал родителям про старика. Мама удивилась, что в наш электронный век кто-то еще занимается этой дурацкой механикой. Папа, прихлебывая чай, заметил: «Ну и молодец. Вот гавкнется однажды вся твоя электроника, а механика останется...» Мама тут же послала папу купить и вставить батарейку в часы в спальне. «А то каждое утро по привычке смотрю и пугаюсь – на них уже десять! Сколько раз я тебя просила...»

Зуев пронзительно свистнул, старик за окном вздрогнул и уронил пинцет. А хулиганы хором затянули:

– На палубе матросы
Курили папиросы!
Один не докурил,
Собачке подарил!
Собачка побежала,
Начальнику сказала!
Начальник удивился,
В помойку провалился!

Это Зуев придумал. Так и сказал: это я сочинил. Стихи, как у Наташки. Паша и про стихи родителям рассказал, очень уж курящая-говорящая собачка его удивила. Но папа засмеялся и сказал, что никакой Зуев не мог такого сочинить: это очень старая дразнилка, папа ее еще в школе слышал. А мама заявила: «Набираешься всяких гадостей от Зуева своего! Не вздумай повторять!»

Напрасно Паша задумался. Старик вскочил и бросился к выходу, опрокинув стул, ребята рванули вдаль по улице и скрылись. А Паша не успел. Только он бросился бежать, как его схватили сзади за воротник и развернули.

Прямо перед собой Паша увидел страшное лицо старика и зажмурился изо всех сил. Сейчас ударит!.. Но старик не ударил, а хрипло сказал:

– Наконец-то хоть один попался.

В нос Паше Кошкину хлынула струя сигаретной вони.

– Что же вы, хлопцы? – неожиданно мирно спросил старик, и Паша раскрыл глаза. – Ну зачем дразнитесь? А? Делать вам нечего?

Паша рассматривал шрамы и обнявшую морщинистый овал седую бороду. «Как на фотографии писателя у папы на столе, под стеклом...» – мимолетно подумал он.

Старик выпустил воротник Пашиной рубашки, видимо, не зная толком, что делать с этим смирным пацаненком.

– Нехорошо, – покачал он головой. – И стыдно. Работать мешаете... Эх, не уважает нынешняя молодежь стариков. Вот у тебя есть дедушка?

– А... Ой!

...Пашу, словно электричество, пронзило воспоминание.

Мгновенное, полное и яркокрасочное.

Дедушка!!!

Папин папа, инвалид войны... Он лежит на кушетке в своей маленькой тихой комнате. Худой, длинный, ноги торчат из-под пледа.

Он лежит и стонет.

У него астма. И начался приступ. Нужно лекарство, альбутерол. Паша должен был мигом сбегать в аптеку, потому что альбутерол кончился. Потом налить в ингалятор, дед сделает несколько вдохов, и ему станет легче...

Вот что Паша безуспешно пытался вспомнить все это время!

Мама, уходя на работу, строго велела: «Деньги у деда в ящике комода, в верхнем. Лучше сразу возьми и сходи в аптеку. Я опаздываю, а ты все равно без дела шатаешься. Не жди, пока у деда приступ начнется...»

А Паша срисовывал тигра из книги, увлекся и забыл. Дедушка начал задыхаться и сам успел достать деньги из комода, сунул их Паше, прохрипел на вдохе: «Скорее...» Повалился на кушетку и принялся со свистом стонать.

Противный страх выступил на коже колючими, как крапива, пупырышками. Это был совсем не такой страх, когда боишься высоты, идя по стволу дерева. Или когда прыгаешь на крышу гаража, или дразнишь старого деда в полуподвальном окне... И даже не такой, когда страшно в темноте, и по потолку ползают световые пятна от проезжающих машин, а тебе кажется, что это змеи.

Это был какой-то запредельный, парализующий страх. И еще отвращение от самого себя до тошноты.

– Что с тобой, мальчик? – с тревогой спросил старый часовщик. – Тебе плохо?

Уродливый старик участливо прикоснулся к его плечу. Слезы брызнули у Паши из глаз, в носу и горле стало тесно.

Он помчался в аптеку, не обращая внимания на визг шин и крики сердитых водителей.

Я убийца.

Дедушка, наверное, уже умер.

Из-за меня. Из-за того, что я забыл, заигрался с мальчишками, не купил лекарство.

Как это могло произойти?! Ведь я же выходил из дому с зажатой в кулаке бумажкой в пятьдесят гривен! Я же ярко представлял, как прибегу в аптеку, куплю и бегом назад, очень гордый тем, что ни мама, ни папа так быстро не могли бы принести лекарства, что они сейчас на работе, а я вот такой хороший, спасаю деда от астмы, и взрослые меня похвалят!..

Как я мог забыть?! Что меня отвлекло? Неужели... Неужели я... Убийца, гадкий, отвратительный человек... Мерзавец, как в книжках пишут и в сериалах показывают... И подлец... Его не любят, от него все отворачиваются, когда в конце становится ясно, что это он во всем виноват... И от меня все отвернутся... Потому что дед лежит сейчас холодный и белый, и щеки его оплыли вниз, к подушке...

Паша Кошкин видел похороны прошлым летом. Несли гроб, он издалека заглянул, страшно испугался. Смерть. Тайна, ужасная и непонятная. Этот дурак Зуев, дразнясь, сказал, что из покойника теперь колбасу сделают. А у Паши потом поднялась температура, и он два дня не мог есть. И теперь не может есть колбасу...

Воспаленный Паша влетел в аптеку и увидел очередь. Это гибель. Никто его не пропустит. Никогда, ни за что. Он не умеет просить, чтоб его пропустили. И хотя мама говорит, что это очень просто, что люди всегда пожалеют, но... Паше всегда было ужасно стыдно.

Что делать? Что?! Стыдно-то стыдно, но если дедушка еще жив и ждет? Паша не понимал, сколько прошло времени. Может, много. Время вдруг сделалось врагом. Оно с коварной подлой ухмылкой, похожей на ухмылку Зуева, крало у Паши каждую минуту.

Он встал сзади последней тетки в очередь. Его всего колотило, он открыл уже рот, чтобы попросить... Как сказать? Дед умирает?.. Пропустите?.. Нелепо, стыдно...

Паша закрыл рот и вдруг рухнул на пол.

Несколько стоявших в очереди взрослых обернулись на шум. На полу аптеки корчился мальчик лет десяти, он с шумом втягивал воздух и рыдал, красное лицо его было мокрым от слез.

– Скорее, помогите ребенку! – крикнул кто-то.

Его подхватили подмышки, хотели приподнять, он сопротивлялся и поджимал ноги.

– Да что такое? – волновалась очередь. – Эпилепсия?

Из боковой пластиковой двери вынырнула девушка в белом халате, посмотрела на задыхающегося ребенка внимательно, подержала его дрожащую голову в руках.

– Это истерика, – сказала она и вдруг влепила ему пощечину.

– Что вы делаете! – возмутилась тетка.

– Спокойно, так надо, – ответил ей какой-то мужчина. – Сейчас...

Все это Паша Кошкин слышал как сквозь вату. Но почему-то дышать стало легко, спазмы уже не сжимали ребра.

– Чего ты плачешь, мальчик?

– Говори же, не бойся, что с тобой? Ну?!

– Альбутерол... – прошептал он, кривя пляшущие губы. – Дедушке...

Через минуту он уже несся домой с зажатым в руке лекарством. Так быстро он не бегал еще ни разу. Стены домов мчались назад, мелькали тени прохожих. Наконец крыльцо... Дверь подъезда... Дверь квартиры.

У двери он замешкался на секунду.

Если дедушка умер, я залезу на чердак. И спрыгну вниз. Закрою глаза и спрыгну... Это будет очень страшно, но убийцы жить не должны... Нельзя прощать...

Дед все так же лежал на своей кушетке, как вечность назад. И все так же ритмично стонал. Еле слышно, с присвистом.

Жив!!!

Деда! Родненький!

Паша налил лекарство в специальную белую трубочку, вложил дедушке в руку. Привычным движением тот поднес трубку ко рту, вдохнул...

Прошло несколько минут...

– Деда... Как ты?

Дед еще раз вдохнул лекарство и медленно встал, отбросив плед. Паше казалось, что он так сильно не радовался даже в свой день рождения, когда его задарили подарками. Даже на Новый год. Только почему все тело так болит?..

Дед вышел на кухню, и Паша вышел вслед за ним.

– Такие вот дела, – сказал дедушка. – Такие дела, Паша...

И преспокойно принялся заваривать свой любимый черный чай. Включил маленький телевизор на холодильнике...

Паша ходил вокруг него. Паша был услужлив, как никогда: он подавал деду сахар и даже не шутил, что тот кладет пять ложек в чашку. Он вытащил новый непочатый пакет сухариков и насыпал их на блюдце...

А дед все молчал и смотрел телевизор.

Внутри у Паши была мерзкая черная дыра. Хорошо, что дедушка не умер... Но я-то все равно виноват... Вот сейчас он спросит, где я был, почему так долго ходил за лекарством. Что я скажу? Играл на улице?! Стыдно, ужасно стыдно!

Паша изо всех сил сжимал кулаки. Он ненавидел себя.

Но дедушка молчал и молчал.

Подлое время теперь тянулось, как расплавленный сыр в пицце, и умножало мучения мальчика. Вот наконец настал вечер, пришел с работы папа, потом мама.

Ага, вот кого он ждал, наверное. Чтобы пожаловаться на Пашу. Чтобы спросить: какого вы вырастили мне внука? Я умирал, а он играл во дворе в свои дурацкие игры и забыл обо мне!..

Но дедушка молчал.

Родители поужинали и принялись пить чай в большой комнате, у большого плоского телевизора. Дедушка посидел с ними, и Паша, спрятавшись за спинкой кресла, все ждал позора. Каждая его мышца ждала позора и наказания, и от этого, наверное, болела.

Но никакого позора не наступало. Дедушка поворчал на политиков и попросил переключить, он их видеть уже не может. Мама потребовала свой любимый сериал, а дед заявил, что тогда уж лучше политиков смотреть, с кряхтением поднялся и ушел в свою комнату.

Паша ничего не понимал.

А что, если время... Это хитрое время... Что, если для деда оно прошло, как одна минута? Как проходит для Паши день, как проходит все лето. Но ведь это приятные вещи, а дед же страдал?! Значит, и страданий можно не заметить?

Загадка...

Ночью растерянный мальчик не мог уснуть, он весь дрожал. Ему хотелось выскочить из своего отвратительного преступного тела – и улететь. Наказания он придумывал для себя одно страшнее другого, но выходило все как-то мало. Наконец Паша не выдержал, встал и босиком прокрался в дедову комнату. На столе, как всегда, горела настольная лампа со старинным абажуром.

– Чего тебе? – спросил дедушка, откладывая газету. В очках он казался совсем древним стариком.

– Да так... А... Э... Может, тебе нужно что-нибудь...

Дед помолчал, вздохнул.

– Ничего мне не нужно, такие вот дела. Мне нужно, чтобы мой внук по ночам спал, а не бродил тенью отца Гамлета.

Паша хотел по привычке спросить, что еще за тень, но прикусил губу. Не надо теребить деда. А то еще вспомнит, и поймет все про него, про Пашу и про альбутерол...

Паша тихонько, на цыпочках прошел к двери и напоследок оглянулся.

Дедушка улыбался уголком рта.

А увидев, что Паша на него смотрит, подмигнул.

Ничего он не забыл... Ничего! Он все чувствовал, он все знает и помнит!..

Дедушка не глупый. Герои дураками не бывают. Вон у него сколько орденов и медалей, на пиджаке не помещаются. Ничего он не мог забыть: ни войну, ни свою астму, ни Пашино промедление с лекарством.

.......

Но как же тогда... Неужели... Он простил?!

.......

– Я никогда не буду ничего забывать, – шептал Паша, лежа в своей постели и изо всех сил, до боли вонзая ногти в ладони, чтобы лучше запомнить. – Никогда и ничего важного. Не буду отвлекаться, пока не сделаю то, о чем меня попросили... Никогда. Ни за что.

Он шептал и шептал, все тише, тише, и что-то осушало его слезы, отпускало на свободу, давало легко дышать.

А приснились ему опять Наташкины лунные ноги.

 

Мальчик без красной кнопки

Паша Кошкин пришел домой, сияя красными со жгучего мороза щеками. Левую щеку украшала царапина.

– Ма, послушай... – начал он.

– Так, быстро мой руки – и к столу, – перебила его мама Кошкина.

Она любила командовать. Ей казалось: если сыну и мужу, Кошкину-старшему, не давать время от времени направляющих команд, они руки не вымоют, не поедят, со стола не уберут. И вообще пропадут без нее.

Когда круглая котлета на Пашиной тарелке уменьшилась и стала серпиком, словно луна на вечернем небе, а от гречневой каши осталось лишь несколько крупинок-звезд, мама спросила:

– Павел, откуда царапина? Опять эти лбы из десятого-а приставали? Вот я к директору пойду!..

– Не, – торопливо сказал Паша. – Веткой, во дворе...

Соврал шестиклассник. Школьные заводилы, Карахан и Закацюра, действительно к нему приставали. Точнее, к Лидке Ленгрен, его однокласснице. Забрали у нее портфель и гоготали, бросая друг другу. А Паша перехватил, отдал хозяйке. Ну, они давай руками махать, едва уклонился. Только вот Карахан ногтем по щеке задел. Что-то мама сердита сегодня. Подожду пока просить...

Темный январский вечер превратился в ночь. Паша давно лег спать. Лишь неугомонные Кошкины-старшие не дремали.

– Кошкин, – сердито сказала мама. – Вот почему ты сына совсем не воспитываешь?

– Кто, я? – поперхнулся папа. Он пил на кухне свой любимый чай. – А зачем? Он и так воспитанный.

– Да? У него совсем нет характера. Твердости нет. Ты мужчина или где? Я, что ли, должна мальчика жизни учить? Плохо ему придется в будущем. Его же обижают все, кому не лень. А он только улыбается. Добряк. Его дразнят, мне учительница говорила: Кискискин, Пашакашкин и Пошокошкин. А он в ответ только смеется. И даже сам придумывает себе смешные прозвища: Кицык, Кисюн...

– Хехе, – отреагировал Кошкин-старший. – Еще можно Каша Пошкин.

– Кошкин! – прошипела глава семьи. – Толку от тебя... Зачем мальчик ходит в секцию айкидо? Где успехи?

– Я же говорил, лучше отдадим его в изостудию, рисовать научится, – сказал папа Кошкин, по профессии художник-иллюстратор.

– Так!.. Пошли лучше спать.

Утро в семье Кошкиных всегда начиналось одинаково. Кошкин-старший искал свою бритву и спрашивал у жены, где бы та могла прятаться. Она же в это время искала целые, без стрелок, колготы и страшно раздражалась – при чем тут бритва, когда нечего надеть. Она работала главным менеджером в супермаркете. А менеджер должен «выглядеть».

Паша Кошкин ничего не искал. Он выгуливал во дворе кошкинскую стаффордиху, Дусю. Пробегая в очередной раз мимо окна, мама мельком видела сверху сына и собаку, черных на белом снегу.

К Дусе подбегали другие псы. Вот старый соседский сенбернар вразвалочку подошел, они дружелюбно обнюхались. Дуся прыгает вокруг него, а увалень лишь головой вертит... Добряк, вроде Паши. Вот снова прибежали эти задиры, два молодых добермана из соседней высотки. И сразу налетели на Дусю, оскалившись. Чего их, ненормальных, без поводка выводят? Но с Дусей не забалуешь. Она реагирует молниеносно: клац-клац мощными челюстями возле самых ушей этих невежд, толк плечом!.. Длинноногие доберманы разлетелись от Дуси брызгами. И кружили вдалеке, уважительно посматривая.

Мама Кошкина задумалась. Но всего на две секунды. Решения у нее прини-мались быстро. В обед она решительно направилась к тренеру своего сына.

В спортзале пахло потом, слышались глухие удары: гуп, гуп. Маленький темнолицый тренер выслушал маму и сказал:

– У вашего Паши нет красной кнопки.

– Что? – удивилась Кошкина. – Как это?

– У каждого человека есть красная кнопка. Такая примерно, как у президента США в кейсе. Не слышали? Ну, чтобы ракету на соседнее государство запустить. Военная кнопка, страшная, необратимая. Поэтому ее так берегут, доступ к ней всячески усложняют. Она может не понадобиться никогда. Но ее наличие придает уверенности...

– Да при чем тут?.. – нетерпеливо перебила мама.

– Вот так и у человека. Есть у некоторых людей внутри некая красная кнопка. Предел, за который нельзя. Запретная зона. Человек может терпеть, терпеть... Но кто-то или что-то случайно нажмет красную кнопку. Тогда происхо-дит взрыв. И человек сметает все на своем пути.

– Не знаю про других, – заявила мама Кошкина, – но у моего ребенка никакой взрыв никогда не происходит. Он тютя. Зачем тогда ему ваше айкидо?

– Айкидо всем полезно. Если хотите знать, у Паши особая конституция: гладкая, не рельефная мускулатура и потрясающая реакция. Дайте время, он еще чемпионом станет. Он просто удивительно уравновешен. А кнопку и не обязательно иметь. Красная кнопка – вовсе не достоинство человека, а беда... Зато у вашего сына подходящий для айкидо характер. Ведь наш кодекс – доброта, непричинение травм и увечий. Никто ничего не ломает. Наоборот, все действия противника дополняются так, чтобы изменить направление атаки и вывести его из равновесия. Когда айкидошник овладевает самообороной, реакции становятся спонтанными, инстинктивными. Нет интервала на обдумывание между началом атаки и ответом на нее оборонительными техниками. И если боец неуравновешен, его бесконтрольный ответ способен нанести ущерб...

Он совсем заболтал Кошкину, которая так ничего и не поняла. Кроме одного: сын не способен постоять за себя. Что ж, придется всю жизнь его опекать.

Вечером Паша решился наконец попросить:

– Ма, мне нужно немного денег. Совсем чуть-чуть.

– Что, опять учительница собирает? Для чего на этот раз?

– Не... Это я. Понимаешь, сейчас мороз минус двадцать пять, а во дворах полно бродячих кошек, собак, голубей...

– Бродячие голуби? Ну ты даешь, Пашка! – ухмыльнулся старший Кошкин, отхлебывая горячего чаю.

В общем, выяснилось, что животных нужно подкармливать. Шестой-бэ класс так постановил. И решили ребята, что соберут кто еды, кто денег. Поставят это дело на поток. Ну никак без подкормки не обойтись в такую морозную зиму. Они же погибнуть могут. Животные то есть и птицы.

Мама ответила, что подумает. Может, еды даст вместо денег. А ты иди пока уроки делай.

– Я сегодня с тренером говорила, – сказала Кошкина, когда Паша вышел. – Кошкин! Ты слушаешь? Наш сын – блаженненький. Святой. Эту подкормку он сам небось и придумал. Как будто других игр нет! Все парни компьютерами занимаются, мобилками играют... А он только животными интересуется.

– Животные – они теплые, – возразил папа. – А Паша добрый, потому что мы с тобой Дусю завели.

Из-под стола высунулась коричневая в крапинку морда. Стаффордиха тигрового окраса улыбнулась и взглядом спросила: чего позвали? Может, вкусненького дадите?

Но на нее не обратили внимания.

– Дусю вы с Пашей завели, – грозно нахмурилась Кошкина. – Единственный раз, когда я уступила... Скажи лучше, Кошкин. У тебя есть красная кнопка?

– Кнопка? Чтобы запустить ядерную реакцию? Из красного у меня только диплом институтский.

– Не дури. Предел терпения, понимаешь? Тренер сказал, что у Павла нет красной кнопки. А у тебя есть? Вот что я должна сделать, чтоб ты не простил?

Кошкин задумался. Может, и у него нет красной кнопки? На всякий случай он сказал:

– Тебе, дорогая, я все что угодно прощу. Особенно за еще одну чашечку чаю.

Но Кошкина никогда не сдавалась без боя.

– А если я твой велосипед поломаю? Тросики порву, шины ножиком порежу, чтоб ты летом на свои воскресные покатушки не уматывал?

– Что?! С ума сошла! – Кошкин вскочил и подбежал к балконному стеклу. Там зимовал заботливо укрытый чехлом драгоценный байк.

– Вот видишь. У тебя есть красная кнопка.

– У тебя тоже: твоя любимая настольная лампа. Помнишь, я ее разбил? И ты устроила истерику. Хотя я купил тебе новую. До сих пор простить не можешь.

– Я много чего простить не могу.

«Да, – подумал Кошкин-старший. – У тебя не одна красная кнопка, а целая клавиатура». Но вслух ничего не сказал.

Больше всех предметов Паша любил биологию. Сегодня учительница рассказывала о многоклеточных организмах. Мальчик задумался: многоклеточные... Это как? Значит, у них много клеток? Таких, как в зоопарке, с решетками. И организмы в эти клетки прячутся.

Но и он, Паша Кошкин, тоже ведь многоклеточный организм. И ему тоже часто хочется спрятаться. Когда протягиваешь щупальце и чувствуешь – больно. Горячо или холодно. Или кусают всячески: ругают, критикуют. Или любят – требовательно, как мама. И хотят чего-то все время.

Он представил себя спрятавшимся многоклеточным организмом. Вобрать щупальца поглубже. Всех страдающих обходить стороной. Отворачиваться от несправедливости...

Нет, решил он. Не получится у него. Не получится. У многоклеточного организма большой выбор клеток, куда можно себя запереть. Только вот ненадежные замки.

Прозвенел звонок. Паша очнулся и вспомнил, что это был последний урок, и они договорились с ребятами остаться. Чтобы обсудить, кто в какие дворы пойдет с подкормкой.

Шестиклассники разгорячились. Активистка Ленгрен распределяла булки, мясной фарш, творог. Кошкин раздавал собственноручно сделанные из пластиковых бутылей миски-кормилки. Потому что в мороз животные не могут утолить жажду: вода-то замерзла. А многие не знают, что бесприютным собакам, кошкам и птицам попить даже важнее порой, чем поесть.

– Привет любителям живности! – В класс вломились здоровенные Карахан и Закацюра. – А у нас тоже живность имеется. Уже покормленная!

Карахан показал в кулаке синицу.

– Они сало любят, – объяснил он. – Я насадил кусок на палку, на балконе прицепил, а петлю снегом замаскировал. Хоп – и готово!..

– Гыгы! – подтвердил Закацюра.

Синица вертела головой быстро-быстро. К ней подошли, посмотрели. Ну, синица... Чего с ней делать?

– Отпустить надо, – сказал Паша. – Они в клетках не живут.

– О, Какашкин! Ты грин пис, да? – спросил Карахан.

– Он грин-кис, – обрадовался Закацюра. – А давай мы ей ноги поломаем. Она тогда из клетки не ускачет.

– Давай!

Шестиклассники притихли. Им было и неловко, и любопытно. А дружки с ухмылкой смотрели на Пашу Кошкина. Один протянул руку к синичьей лапе с привязанной ниткой.

Паша ощутил мгновенный толчок в сердце. Щекам стало горячо. Перед глазами почему-то промелькнула разбрасывающая собак Дуся. Он услышал внутри себя рычание... И не понял, что случилось. Очнулся, а парни разлетелись в разные стороны. Удивленные такие. Ведь они тяжелее Паши в два раза!..

– Ах ты кисявка малая!..

Старшеклассники набросились на Кошкина. Вновь внутреннее рычание... Воздух стал упругим, руки сами что-то делали. Жуткий хруст под кулаками...

Когда сознание включилось, Паша увидел одноклассников. Бледные лица, испуганные глаза. Между партами застрял упитанный Карахан. Он закрыл лицо, из-под ладоней текла кровь. Закацюра орал: «Ааааааа!!!», бережно держа на весу сломанную руку.

Паша полез под парту за синицей. Ему было стыдно и плохо. Тошнило. Руки дрожали и начали саднить. Но он пересилил дурноту и страх. Осторожно взял птицу и на ватных ногах прошел к выходу из класса.

Все расступились, чтобы дать ему дорогу.


<<<Другие произведения автора
(1)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018