Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Если грохнусь в море с поднебесья?..
Если кожей жар пустынь узнаю?..
Всё же, умертвляющее «если»
лучше, чем припарка торфяная.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 192
528/255
 
 

   
 
 
 
Вакс Петр

Яготинские пасторали
Произведение опубликовано в 121 выпуске "Точка ZRения"

Главные и незначительные условия задачи

В сборнике задач по математике чаще всего встречаются поезда, которые отправляются из точки А в точку Б. Здесь же встречаюсь и я – если, конечно, кто-нибудь приедет и встретит. Потому что чаще всего я гуляю около вокзала. Вы же понимаете, что без вокзала никакой поезд не отправится ни из какой точки.

Мне нравится здесь гулять. Я гуляю, смотрю на рельсы и думаю. Интересно, в какой точке я живу, – думаю я, – А или Б? Об этом в задаче ничего не сказано. Наверное, математику не интересуют незначительные условия, только главные: время отправления, время прибытия, расстояние в километрах. Еще математику интересуют ответы, и в этом нам с ней не по пути: меня интересуют вопросы. Ответ – это финал, конечный пункт, а мне нравится процесс, даже когда не знаешь ответа.

Кроме того, я думаю о линиях, слегка вылезая из математики и касаясь геометрии, которая тоже в чем-то математика. О тех линиях я думаю, которые соединяют точки А и Б, станции Березань и Переяславская, Гребенка и Киев-пассажирский – да и вообще все известные нам точки. Точки предназначены, чтобы в них жить, линии – чтобы соединять. Поэтому линии, мне кажется, важнее. А то так всю жизнь проживешь в своей точке и ни с кем не соединишься.

Купил немного еды: крупа, конфеты – и постепенно отдаляюсь от вокзала, оставаясь тем не менее в своей точке Б. Или А, кто его знает. Это зависит от точки зрения.

От того, сидишь ты в своей точке или отправляешься куда-то.

 

Ожидание рассвета

Когда нет ни солнца, ни ветра, ни облаков – то кажется, и разговаривать не с кем. Но это только кажется.

– Он еще спит. Почему люди все время спят?

– Чтобы видеть сны. Говорят, это интересно.

– Дверь закрыта, он сегодня проспит.

– Он уже скоро проснется, я слышу его мысли. Разве он может пропустить красоту?

– А что за мысли?

– Да так... Ему снился плохой сон, будто его все забыли.

– Люди странные, забывать – это прекрасно. Если бы я помнило все листья, что с меня облетали, я бы умерло от горя.

– Тихо! Шаги. Сейчас он откроет дверь. Вовремя, как раз и солнце через пару минут появится.

Шепот прекратился. Дверь открылась, на порог дома вышел человек.

И начал ждать, когда взойдет солнце.

 

Открыть дверь

Дверь дома показывает мне рассветы. Не в любой момент, конечно, а только рано утром. Нужно знать, когда открыть дверь, если хочешь увидеть что-то определенное. Например, если распахнуть ее зимним вечером, она показывает восхитительный синий цвет. Угасающий день красит снежные покрывала ультрамарином, индиго, кобальтом и всеми оттенками берлинской лазури.

– Вот это хорошо, это правильно, – благосклонно скрипит дверь. – Нравится мне такое отношение. А то все зациклены на окнах.

– Что окна! – подхватываю я. – Они тоже, конечно, важны. Снаружи они зовут посмотреть на чужой внутренний мир, изнутри – глазеют на внешний...

– Но не зимой!

– Да. Зимой окна лучше не трогать, а вот без вас, уважаемая дверь, никак не обойдешься.

Дверь поскрипывает от удовольствия. А я смотрю на нее и думаю.

Думаю я о том, что дверь своей непрозрачностью будоражит фантазию. Что там, внутри? – интригует она, если смотреть на нее снаружи дома. Что там, снаружи? – постоянно зовет она меня изнутри. В окно выглянул, и все понятно. А перед дверью, помедлив, я могу вообразить, что сейчас она распахнется на морское побережье. Подует теплый ветер и растреплет прически пальм, послышится протяжный гудок большого океанского лайнера. Да и простое тарахтение моторной рыбацкой лодки тоже подойдет... Или, например, снаружи вежливо постучат, и на пороге окажется друг.

– От этих ваших современных бронированных дверей никаких намеков не дождешься, – продолжает рассуждать дверь. – Они скучны. А ведь когда-то умели делать Двери!

Я киваю. В детстве у меня была такая Дверь: массивная, тяжеленная, наверное дубовая, с крупной резьбой, покрытая за годы службы культурными слоями краски толщиной в палец. Дверь детства хранила мой дом, никто не мог проникнуть внутрь ни в снах, ни наяву – ни чкаловское хулиганье, ни драконы и чудовища. Она подчинялась лишь увесистому ключу снаружи, тугому засову изнутри.

Дверь сказала:

– Я бы ставила в домах не новые стандартные, а старые, потемневшие от времени двери!

– Потому что свое прошлое надо беречь. Как бережет тебя твоя дверь.

 

Текстовая действительность

Действительность обычно транслирует мне себя в виде текста. Сижу я, к примеру, пишу работу, или лучше комментарий, или еще лучше – читаю френдленту. Чувствую, ноги замерзли сидеть. «Ноги замерзли, – пишется в голове, – пора встать, размяться». Встал, иду ходить. «Кот сидит», – бежит бегущая строка, состоящая из толстых черных букв. Толстый черный кот гортанно мяукнул, я ему тоже. Захожу по инерции в комнату внучки и тут же разворачиваюсь. «Срач, – информирует текстовая действительность. – Хотя это грубовато. Лучше написать «беспорядок». Или бардак? Иной беспорядок способствует творчеству... А иной его убивает. Надо об этом подумать».

«Снег. Холодно. Зима», – строчит действительность снаружи дома. Дальше нецензурно. Не то чтобы матом, но у меня строгая саморедактура, так что извините.

Иногда эти буквы надоедают, и я пытаюсь включать звуки и изображения. Экшн, сериалы. Даже триллеры случаются или мелодрамы. Но быстро размякаю. Слишком сильный эффект от визуального искусства, он мешает держать себя в тонусе. Яркие произведения в виде картинок норовят заместить собой твое нутро, вступают в метаболизм. Если не сопротивляться. В общем-то ничего страшного, потом снова приходишь в себя, и снова кругом тексты.

«Уважаемый Динозаяц, – пишет мне действительность, – у Вас ноет позвоночник, нельзя так долго сидеть на стуле, тем более перекосившись набок».

«А чего-нибудь хорошего ты мне написать не могла? – отвечаю я вопросом на вопрос. Там же отвечаю, у себя в голове. – Неужели надо вот так сразу вываливать человеку новости о его самочувствии? Издалека ведь можно начать, по всем правилам эпистолярного жанра. Дескать, как Вы там поживаете, дорогой и любимый Динозаяц, какие у Вас стоят погоды? А уж потом...»

Вредное я все-таки существо. Действительность ко мне со всей своей текстовой душой, а я недоволен. Но на самом деле это просто ирония. Мне нравится жить среди букв, слов и фраз.

Собираюсь написать сам себе пару писем. Мне интересно, как местная почта их доставит при отсутствии исчезнувших неделю назад почтовых ящиков. Писать буду глупость какую-нибудь, но, как обычно, вначале буквы появятся в голове.

И только потом на бумаге.

 

Видеть звуками

Я лежу с выключенным светом и слушаю, так как смотреть в полной темноте не на что. Прямо по курсу, в ногах кровати на стене висят у меня часы, и они тихонько клацают. Но мерный звук часов доносится почему-то справа сверху.

– Как это может быть? – удивленно думаю я.

– А я по ночам сюда, на печку переползаю, – смущенно думает звук часов.

Действительно, справа у меня полукруглая стена старой печи, а наверху под потолком ниша-полка.

– Но печка же не топится?

– Так все равно уютнее.

Часы, ничего не подозревая, висят на стене. Звук часов тикает сверху с холодной, и все равно уютной печки. Я открываю и закрываю глаза, разницы никакой: темно. Но все вижу звуками. Вот забулькала вода в трубе, побулькала и перестала. За дверью послышался топот лап. Это коты сбегали на кухню, проверить, не самозародилась ли ночью еда в тарелках. Часов в семь утра будет слышен топот ног внучки, которая начнет собираться в школу. И еще пение, внучки обычно все время поют. Но сейчас она спит.

Есть еще звук далекого чего-то. Сколько ни слушаю, никак не пойму – чего.

– Я и сам не знаю, чего, – вздыхает звук далекого чего-то. – Вот бы узнать!

Что ж, может, и узнаем когда-нибудь. Если долго лежать и слушать, можно узнать.

В крайнем случае, уснуть.

P.S. Эту миниатюру я задумывал раза в два большей по объему. И мысли были, о чем писать, тесно было от мыслей. Но миниатюра внезапно закончилась, когда сама захотела. Уснула, наверное.

 

Обстоятельства и звуки

Однажды мне стало понятно, что дома уже не высидеть, и значит, надо собираться в путь. Я с укоризной посмотрел на перевернутый вверх колесами велосипед.

– Сам виноват, – сразу сказал Арни.

Накануне сдулась вторая подряд камера. Оказалось, что на морозе резина трескается, а я, надо отдать мне должное (или забрать, смотря чего мы хотим добиться), катался по морозу. И дырки в камерах образовались возле ниппеля, в таких местах, которые заклеиванию не поддаются. Я проверял.

– Ну виноват, – пожал я плечами. – Отдыхай, я тебе новую камеру через неделю привезу из города.

Потом посмотрел прогноз погоды, вздрогнул, и мурашки попозли по моему затылку.

– Брысь, – сказал я мурашкам, и те разбежались.

Я надел штаны, еще штаны; потом кофту, еще кофту, бафф, еще один бафф.

– И слышен нам не рокот космодроооомаааа, – напевал я песню, которую всегда напевал в таких обстоятельствах. – Не эта ледяная синеваааа...

Одевшись, я оглянулся, все ли в порядке. Обстоятельства тоже оглядели меня. Была еще работа. Одну работу оставалось только причесать на прощание, другая пока так валялась, разбросав подлежащие, сказуемые и прочие частицы.

– Иди на место, – хозяйственно поманил я звук часов, который спал на печке.

Звук, зевая, вернулся в часы, и они затикали. Все остальные звуки были на месте: тихий рыбий плеск воды в трубах, поскрипывание стула, шелест компьютерного жесткого диска.

– Я скоро вернусь, – пообещал я обстоятельствам и звукам.

И ушел, забрав с собой только один звук: звон в ушах.

Снаружи была, как ни странно, не ледяная синева, а ослепительное солнце.

– Надо же, какой чудесный день. Классика от Александра Сергеевича, – подумал я.

– Мороз и солнце, – ответила классика, – совершенно верно, сударь!

Я медленно брел и всячески шаркал вдоль этой классики своими валенками по имени угги. По пути пришлось придумать повод для похода: лимон. Образ лимона стоял перед глазами ярко, как живой.

– Непременно к чаю, – сказал живой лимон. – И шоколадку.

В магазине его взвесили и отпустили мне в рюкзак. Туда же временно нырнула шоколадка.

– Временно, – рассуждал я, – потому что шоколадки у меня почему-то быстро кончаются.

И снова зашагал по укатанному до блеска снегу, уже бодрее, даже снял капюшон и перчатки. Становилось жарко. Путь к дому общей протяженностью четыре километра пролегал мимо магазинов, где меня дожидались еще разные вкусные поводы. Например, фасоль в банке, творожная масса с изюмом, кефир.

– Вот так выйдешь из дому ненадолго пройтись, – недоумевал я, кряхтя под тяжестью поводов, – а возвращаешься через час с полным рюкзаком и пустым кошельком.

Дома все спали: и люди, и коты, и звуки, и обстоятельства. Зато проснулся телефон и сказал:

– Дилинь.

Это означало, что в мою почту пришло письмо.

 

И вдруг случились не просторы

Хотел написать о просторах. Возможно, они меня манили, иначе почему так хотелось выйти и шагать куда-нибудь. Пошел, и уже готовил в уме фразы о постоянном присутствии горизонта, одноэтажности города Яготина, глубокомысленные рассуждения о случайности некоторых инсталляций. И не собирался фотографировать, сколько можно, я же у нас писатель, значит, обязан словом донести впечатление. Не буду искать легких путей, тем более у словесности их нет.

И вдруг случились вороны.

Они сидели черными точками на верхушках деревьев. Отличная получилась инсталляция: серебро – и сверху черные, например гранатовые камушки. Ну как тут было не схватиться за фотокамеру? Разве это опишешь?

Вороны увидели, что я их щелкаю, вскочили с веток и ринулись по небу за мной.

– Фотогрррафию! Дай сюда фотогрррафию!

– И мне! И селфи! И с подррругой!

– Стой, куда убегаешь?! Я хочу в кадрррр!

Немного пощелкав, я спрятал телефон.

– Хорошего понемногу, – ответил воронам.

И они ррразочарррованно улетели.

Что обидно – ведь не хотел о воронах! Я хотел глубокомысленное. А вышло вон как.

Эх, правильно о зеваках говорят: ворон считает.

 

Честно говоря

Быстрый поток воды нес лодку без весел и, честно говоря, без пассажиров.

– Зато солнце пригревает, – рассуждала лодка. – И это приятно.

Она не знала, куда ее несет, и немного беспокоилась. С другой стороны, будь у нее весла и пассажиры – кто знает, куда бы они ее направили. А так сама себе хозяйка.

Тут лодку догнал плот.

– Вы не знаете, куда нас несет? – спросила его лодка.

– Обычно реки впадают в море, – с умным видом ответил плот.

Он считал себя образованным, так как на нем были напечатаны какие-то мелкие буквы. Честно говоря, это был не плот, а этикетка от спичечного коробка. А лодка была не лодка, а половинка подсолнечной семечки. И плыли они по ручью вдоль дороги.

– В море так в море, – согласился ручей.

Он впадал в большой водоем, который занимал почти всю дорогу от забора до забора. И честно говоря, несмотря на размеры, был всего лишь лужей. Но кто из нас не мечтает впасть в море?

По дороге прошел человек в красной куртке и резиновых сапогах. Он осторожно обогнул плот и лодку, чтобы их не смыло волной, и, глядя на лужу, задумался о море. Тут как раз проехал автомобиль, запустив вокруг себя настоящие морские волны.

– Еще бы чаек сюда, – подумал человек, – и точно будет, как на море.

Далекие чайки забеспокоились, услышав эти мысли. Море? Море – это хорошо, если есть рыба. Есть ли там рыба?

– Рыбы пока нет, – рассуждал человек, идя тем временем дальше. – А если жители этих домиков, там, за заборами, подсуетятся в смысле рыбы?

Зазаборные жители либо спали, либо ушли на работу. И вообще, вряд ли они были склонны поддерживать фантазии каких-то прохожих в красных куртках. И даже в резиновых сапогах.

А человек шагал широко и решительно. Сердце его толкало волну крови по телу, от человека распространялась волна уверенности. Потому что он шел домой.

Хотя и так, честно говоря, чувствовал себя дома.

 

Просторы и небо

Мой Арни работал сегодня велосипедом-амфибией.

– И чего тебя понесло на эту боковую улицу? – ворчал он. – Вот же прямая, к вокзалу, почти высохла, полсотни мелких луж не считается. Нет, он берет и сворачивает влево!

– Одной и той же дорогой ездить надоедает, – резонно отвечал я. – И к тому же в конце этой, что влево, – просторы.

Я давно хотел просторы. Не то чтобы в них попасть, а посмотреть и подумать. Сами посудите: в городе просторов нет, а тут есть. Надо же пользоваться?

– В городе тоже есть, – сказал Арни. – Ты просто забыл.

Я помнил. Ну, есть. Но к ним пока попадешь, пока до них доберешься... А здесь рукой подать. То есть ногой и колесом. Попадая в просторы, сразу начинаешь понимать, чем отличается столица от Яготина, где население в два с половиной десятка тысяч людей: количеством неба. В Киеве небо тоже есть, но со всех сторон стиснутое домами. А здесь наоборот: сплошное небо и немного одноэтажных домиков.

– Осторожнее, – предупредил Арни.

Мы проезжали по той самой улице, которая влево. Она и летом с трудом проезжабельна: асфальта нет, ямы. А сейчас – несколько сот метров сплошной воды.

– Глубина неизвестна! – докладывал Арни. – Опасность утопления!

Однако глубина оказалась приемлемой, четверть метра. Скорость снизил, и ничего, проехать можно. Хотя больше это похоже на проплыть. Мне даже показалось, что я на лодке плыву. Лето вспомнил.

– Ясное дело, солнце ведь светит, – пояснил Арни, вывозя меня на твердое покрытие. – Можно загорать.

– Давай позагораем, – легко согласился я. – Вода и солнце, все признаки курорта.

Стоя среди просторов, мы позагорали целых пять минут, пока ветер не дунул. И тогда уже поехали домой.

– Огромное небо, огромное небо, огромное небо одно на двоих, – тихонько мурлыкал я, слыша в голове интонацию Пьехи и посматривая на Арни: дескать, на нас с тобой на двоих.

Он не отвечал. И правильно, он же отвечает мне лишь когда я сам себе за него отвечаю. На самом деле я один, а беседую с велосипедом просто потому, что поговорить не с кем. То есть о бытовом – есть с кем, а вот об океане неба с редкими затерявшимися в нем островками крыш...

От калитки до дверей дома я пронес Арни на плече, чтобы он покрышек не запачкал. Мне-то что, я в резиновых сапогах по бездорожью прочавкаю. Нес я его и думал: спасибо последним дням февраля за такое, пусть недолгое, но загорательное солнце.

 


<<<Другие произведения автора
(4)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2017