Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1740
529/260
 
 

   
 
 
 
Ананьченко Николай

Тайна зимовья над Илимом
Произведение опубликовано в 107 выпуске "Точка ZRения"

- Ну, уж нет! Тут я с вами ни за что не соглашусь, - категорично заявил охотник, лицо которого скрывалось в густой широкой бороде, переходящей в богатую кудрявую шевелюру. - Как ни старайся, а всего не объяснишь. В тайге ох, как много ещё чудес осталось. Я, вот, на все сто процентов уверен, что и духи таёжные не пустая выдумка. Существует какая-то сверхъестественная сила.
          - Конечно, есть, - охотно согласился с ним Гавриила Владимирович, местный охотовед. – Хотите, я вам расскажу историю, в которой и тайга есть, и чудеса, и духи таёжные?
          Понятно, что никто из собравшихся в этот вечер у большого охотничьего костра в нескольких шагах от вольнолюбивого и своенравного Илима, возражать не стал. Гавриил Владимирович славился своими рассказами далеко за пределами Нижнеилимского лесничества. Поговаривали, что пишет он книгу о таёжных былях, хотя сам охотовед об этом никогда не говорил, а, в ответ на расспросы, лишь ухмылялся да отмалчивался.
          Охотники сгрудились тесным кругом у костра в ожидании захватывающей истории.
          - Многие из вас наверняка знают Семёна Погодаева, - начал Гавриила Владимирович. – В позапрошлый год он в соседний район перебрался. А раньше Семён у нас в промысловиках ходил, причём, в крепких добытчиках. И план всегда выполнял, и хозяйство своё в порядке содержал.
          На его участке два зимовья стояло. Одно прямо у Илима, другое – базовое, у Рассохи, километров за десять от первого. То, что у Илима, Семён недавно построил. Участок ему увеличили и тяжело стало к Рассохе каждый вечер возвращаться, особенно, если в азарте погони за соболишкой, к Илиму выскакивал.
          Семён – парень ухватистый. Истинный таёжник. В повадках нетороплив, на слова скуп, но уж если мысль в голову запала – сделает, чего бы ему это ни стоило. Вот и здесь. Среди лета уговорил троих приятелей, запасся провизией, материалами нужными и ушёл с ребятами на неделю в тайгу. За это время зимовьё и поставили.
          Хорошее оно получилось. Аккуратное, уютное. Всё в нём прикладистое было, всяк гвоздь к месту вбит. По зимнику Семён завёз в него коё-какое барахлишко, да печь чугунную. Однако, печка эта в первую же зиму себя не оправдала. Пока топишь её – вроде тепло, а чуть прогорели дрова, тут же холод пробирается. Тогда решил Семён каменную печь сложить.
          Чтобы не возить кирпич в такую даль, сделал её из камней, что вокруг в достатке валялись. Сумел он так их подогнать друг к другу, что после штукатурки печурку от кирпичной не отличить было. Обжёг её Семён, чтобы обсохла, да продымилась и уехал до осени.
          Подошёл охотничий сезон. Подались в тайгу и Семён с напарником.
Вышло так, что, только спустя неделю, напарник Семёна попал в тот угол участка, где новая зимовьюшка стояла. Бегал за соболем до темна – всё достать не мог.
          Чего уж там объяснять, как это здорово, после многих километров гонки по завалам, распадкам, когда гудят ноги, а мышцы от усталости дрожать начинают, войти в уютное зимовьё, где в печурке уже уложены дрова и остаётся только чиркнуть спичкой да поджечь золотистую бересту.
          Перво-наперво, охотник набил снегом котелки, поставил их на плиту, сварил варево собакам, а уж потом приготовил для себя. Поел. Заварив чай, блаженно откинулся на нарах и погрузился в приятную истому покоя.
          Вдруг какое-то беспокойство охватило охотника. Появилось ощущение, что в зимовье есть кто-то посторонний, будто чей-то взгляд тяжело давит на него. Парень ощущал его на себе буквально физически. Даже дышать стало тяжело. Хотел он вскочить, да не тут-то было. Словно кто-то держал его за плечи, ноги, как бы, связанные оказались.
          И тут из тёмного угла, из-за печки, появился неясный силуэт и стал приближаться к охотнику. Вот уже отчётливо видно, что это здоровенный мужик со злыми глазами, прячущимися глубоко за мохнатыми бровями. Мужик беззвучно шевелил толстыми, будто вывернутыми губами и протягивал к охотнику свои огромные ручищи. От его ужасной фигуры веяло нестерпимым жаром. Ещё секунда, и мощные горячие ладони неизвестного сдавили горло скованного ужасом напарника. Невероятным усилием тот вырвался из железной хватки страшного гостя, упал с нар, ползком добрался до дверей, головой открыл её, перевалился через порог и, словно провалился в темноту.

          Очнулся он от щекочущего прикосновения к щеке чего-то шершавого и влажного. Открыл глаза. Рядом с ним, виляя хвостом, и тревожно поскуливая, стояла его собака. Нестерпимо болело голова и саднило горло. Охотник сел, опершись о дверной косяк. Всё перед его глазами плыло в каком-то дурманящем хороводе. Он снова закрыл глаза и тут же вспомнил страшного гостя и весь ужас, пережитый в короткой недавней схватке. 
          Превозмогая слабость, охотник вскочил и отбежал и отбежал от открытой двери зимовья, подозвал собаку. Та вела себя совершенно спокойно, да и в зимовье было тихо.
          - Эй! Кто там?! – крикнул промысловик. – Выходи!
          Тишина. Ни звука, ни движения в тёмном зимовье.
          Часа два ходил охотник вокруг избушки, прежде чем осмелился заглянуть в неё. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь небольшие оконца, он увидел своё ружьё, висевшее на стене прямо напротив дверей. После короткого колебания, кошкой, метнулся он к ружью, сорвал его с гвоздя и резко повернулся к печурке. Никого….
          - Эй! – почему-то в полголоса позвал он.
          И опять полная тишина была ему ответом. Печка давно прогорела, зимовьё выстыло и в нём стало зябко и неуютно.
          Чертыхнувшись не один раз, охотник собрал свои вещи, кликнул собак и отправился в базовое зимовьё.
          Добрёл он до него часа в три ночи. Разбуженный, но не совсем проснувшийся Семён покачал головой и не поверил ни единому слову. Однако, видя искренний испуг товарища и явное недомогание, приписал все видения начинающейся болезни, а потому напичкал его аспирином, напоил крепким чаем с мёдом и запретил в этот день выходить из зимовья. Сам же, как обычно, быстро собрался и убежал белковать.

          К Новому зимовью Семён подошёл в начинающихся сумерках. Вокруг лежали нетронутые сугробы, изредка поскрипывали высоченные сосны, и стояла чуткая таёжная тишина. Он постоял, прислушиваясь и разглядывая избушку, потом подозвал свою верную Дамку. Та, радостно повизгивая, подбежала, и Семён, взяв её за ошейник, вошёл в зимовьё. Дамка удивлённо взглянула на хозяина. Уже не первый год ходила она с Семёном в тайгу и твёрдо знала, что заходить в зимовьё ей строго запрещено.
          Охотник внимательно оглядел комнату, подмечая и не убранную со стола посуду с остатками ужина, и кружку, на дне которой остатки чая превратились в кружок коричневого льда, и смятое одеяло на нарах. Семён взглянул на Дамку. Та вела себя спокойно, хотя и чувствовалось, что ей не по себе в этом непривычном и таком тесном помещении.
          - Навыдумывают всякого…, - буркнул Семён, решительно прошёл к столу, сбросил рюкзак на скамью и начал деловито хозяйничать.
Вскоре весело потрескивала печка, освещая, сквозь отверстия дверцы, кусок дощатого пола, чуть позже запыхтел на плите чайник и забренчал крышкой котелок. По зимовью разлился аромат свежесваренного супа.
          Семён ещё раз внимательно огляделся и, усмехнувшись, улёгся не раздеваясь на нары, поглядывая то на Дамку, сыто дремавшую у порога, то на печь, светившуюся раскалённой плитой. Тёплая, приятная усталость окутала его, и он задремал.
Семён не понял, что разбудило его, но ясно ощутил какое-то беспокойство. Тихонько скулила Дамка, царапая лапой дверь. Полумрак делал комнату малознакомой и тревожил. Собака заскулила громче и, вдруг, уперевшись передними лапам, приоткрыла дверь и выскользнула наружу. Чуть скрипнув, та закрылась за ней
          Было очень тихо. Угнетающе тихо. Семён, не поворачивая головы, одними глазами, осмотрел комнату. Ничего необычного. Но отчего-то болезненно, словно от испуга, сжалось сердце. Руки, ноги налились непривычной тяжестью. Напрягая все силы, Семён медленно протянул руку к изголовью нар, где стояло ружьё. Ощутив гладкую холодную поверхность металла, он почувствовал некоторое успокоение. С трудом перевернувшись на бок, охотник потянул ружьё к себе. Казалось, что оно весит не менее центнера. Наконец, надёжное оружие оказалось рядом.
          - Теперь давай, поиграем, - мрачно пробурчал Семён, положив палец на спусковой крючок.
          Но «играть» было не с кем. В комнате по-прежнему всё было спокойно. Тяжесть несколько отступила, и охотник медленно сел. Закружилась голова. Семён закрыл глаза, но почувствовав, что может упасть, тут же открыл их. И тут он увидел….
          Рядом с печкой, там, где блики огня пробивались сквозь отверстия чугунной дверцы, повис розовый шар. Внутри его что-то перемещалось, словно кто-то живой бился о стенки. Шар медленно перемещался в сторону Семёна и неожиданно принял очертания женской головы. Охотник отчётливо видел её глаза, брови, беспрестанно шевелящиеся губы. Столько злобы и ненависти вмещал в себя этот пристальный, немигающий взгляд, что Семёна охватил страх, близкий к парализующему ужасу.
          Словно овеваемый лёгким ветерком, змееподобные локоны волос колыхались, развеваясь рыжей короной. Они удлинялись на глазах и тянулись к Семёну. Вот уже некоторые пряди огненных волос коснулись его лица, повеяло нестерпимым жаром и появился тошнотворный запах, исходящий от них. Удушье навалилось на охотника. Ухватившись одной рукой за край нар, он, другой, направил стволы ружья в сторону страшного виденья и спустил сразу оба курка.
          Грохот выстрелов оглушил его, а сильный толчок приклада опрокинул на пол. Семён успел заметить, что оба заряда попали в дверь, вырвав из неё полдоски. 

          Холодная струйка воды потекла у Семёна по шее и попала между лопаток. Память не удержала, как он смог выбраться сюда, к боковой стенке зимовья. С крыши падали редкие холодные капли, очевидно, от подтаявшего, вокруг печной трубы, снега. Превозмогая головную боль и страшную слабость во всём теле, Семён сел.
          В высоком небе безмятежно, словно новогодние гирлянды, мерцали звёзды. Чуть слышно гудел ветер, запутавшийся в густой сетке кедровых ветвей. Недалеко от него что-то обнюхивала Дамка, изредка поглядывая в его сторону.
Семён растёр лицо колючим снегом, помотал головой и с радостью заметил, что головокружение отступает и мысли проясняются. Он встал и нетвёрдой походкой подошёл к маленькому окошечку зимовья. Прильнув лицом к стеклу, Семён с трудом разглядел силуэты печки, стола, нар. В зимовье было темно и тихо. Охотник обошёл избушку, подозвал собаку, взял её за ошейник и подошёл к развороченной двери. Постояв на пороге, крикнул:
          - Эй! Есть кто здесь?!
          Ответа он и не ждал. Послушав ещё минуту звенящую тишину, Семён разразился длиной тирадой, в которой припомнил всех домовых, леших, ведьм и выразил своё вовсе не дружеское к ним отношение. Звук собственного голоса успокоил, и охотник вошёл в помещение, оставив, на всякий случай, дверь открытой.
          В зимовье уже было прохладно и ничего не напоминало о пережитом ужасе. Разве что, валявшееся на полу ружьё выдавало поспешное бегство хозяина. Ещё раз помянув всю известную ему нечистую силу недобрым словом, Семён стал быстро собираться.
Ночь он провёл в сотне метров от зимовья возле жаркого костра.

          В это сезон Семён с напарником рано вышли из тайги. Пережитый кошмар не прошёл даром. Вначале заболел напарник, и Семён целыми днями крутился возле него, пичкал лекарствами, парил, растирал….
          Ночами он и сам спал плохо. Вскрикивал, часто вскакивал, просыпался утром в холодном поту, разбитый и не отдохнувший. Семён осунулся, стал ещё более молчаливым. Наконец, махнув рукой на охоту, они собрались и рано утром отправились в посёлок.
          Над рассказом Семёна все только смеялись, больше интересуясь, не перехватили ли они с напарником лишнего «согревающего» лекарства. Не смеялся лишь дед Ишутин – старый промысловик, который уже перестал ходить на промысел из-за преклонных лет и слабости в ногах. Долго он выспрашивал у Семёна подробности, а потом сказал:
          - Однако, паря, поглядеть надо. Вроде как есть одна мыслишка про того, кто у тебя в зимовьюшке поселился.

          Летом, когда Илим вернулся в свои берега, и тайга благоухала головокружительными ароматами трав, ягод и хвойного настоя, Семён с дедом Ишутиным отправились к зимовью.
          Само зимовьё дед осматривать не стал, а сразу же подошёл к печке, зажёг лучину и внимательно осмотрел её изнутри. Удовлетворённо хмыкнув, он заявил:
          - Ты, паря, однако, в рубашке родился. Вполне бы мог и навовсе здеся остаться. Иди-ка харюзков натаскай к ужину, а я здесь поколдую, - старый промысловик ткнул пальцем в боковую стенку печки.
          Семён вернулся часа через три с десятком крупных радужных харюзов и двумя увесистыми ленками.
          Дед сидел около весело потрескивавшей сосновыми дровами печки. Семён сразу начал разделывать рыбу, ничего не спрашивая у старика. Коль захочет, так и сам расскажет.
Ишутин покивал головой, достал из мятой, замусоленной пачки папиросу, не торопясь, раскурил её и, наконец, сказал:
          - Вот, паря, здесь твоё чудо и хоронилось. – И он показал на стенку печи, на которой красовался участок, свежезатёртый глиной.
          Несколько раз глубоко затянувшись, дед привалился спиной к уже тёплой печке и стал рассказывать, словно вспоминал далёкие времена, в которых столько чудесного встречалось и о которых сохранилось так много таёжных легенд и преданий.
          Это, слышь-ка, паря, дюже давно было. Тайга ещё совсем дикая была. По берегам Илима часто деревни да сёла стояли. Небольшие деревеньки были, да справные. Тайга и кормила всех, и одевала. Каждому хватало и мяса, и рыбы, и мехов…
          Основательно жили. Время текло не торопясь, солидно. Такими же и люди были. Не суетились, лишних слов не болтали, трудились много, но и жили в достатке.
          И вот, паря, жила в одном селе девка. Ох, и красивая была! Это ж ни словами, ни песнями не передашь – вот до чего красива. Белолица, румяна, Стройная, что твоя сосёночка-одиночка. Но и гордая была. Я тебе, паря, даже больше скажу: злая девка была. Только о себе и думала, только одну себя любила.
          Сколько парней по ней сохло! Сколько добрых молодцев, отчаявшись добиться от неё хоть чуточку внимания, уходили в тайгу и не возвращались более. А ей – хоть бы хны.
Только вот однажды, когда самовлюблённая красавица зло посмеялась над парнем Васяткой – единственной надеждой и опорой старой матери, а тот, не помня себя, бросился по неверному весеннему льду Илима на тот берег к своей заимке и провалившись, сгинул, несчастная женщина, сквозь жгучие материнские слёзы, прокляла холодную насмешницу:
          - Не будет успокоения твоей душе и твоему телу покуда будут матери лить слёзы над могилами своих сыновей, сгоревших от коварной любви. И будешь ты даже в радости лить слёзы, которые и камень ядовитым сделают, упав на него. Проклинать тебя, ведьму, станут все, кто встретит тебя, в след твой ступит, кто слёзы твои из отравленного камня вытопит… .
          Замолчал дед Ишутин, посопел погасшей папироской и добавил, указывая на брошенные камни, что из печи достал:
          - Этот камень, будь он неладен, старики «ведьминым» прозвали.  Как накалится, так из него пузыри лезут. Шипит камень, будто злится на кого. А кто надышится от камня этого, так тут же дуреть начинает. Хорошо если, вот как ты, выскочит на воздух. Надышались вы ведьминым духом, потому-то и чудилась нечисть всякая.

          Гаврила Владимирович замолчал и тоненьким прутиком пошевелил угли догорающего костра, отчего маленький столбик искр поднялся над ним и быстро рассеялся в темноте уже наступившей ночи. 


<<<Другие произведения автора
(5)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2020