Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
Неожиданно на ветку ёлки села галка, сбросив вниз немного снежного пуха. Появившийся лёгкий ветерок осыпал головы счастливой семьи зимними блёстками.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1675
529/260
 
 

   
 
 
 
Муравскене Илона

Скворцы
Произведение опубликовано в 87 выпуске "Точка ZRения"
Сергею Л.

Скворцы прилетели.

Они опять прыгали по черным грядкам и по вытаявшему лужку у самой тропинки. Искали что-то в прошлогодней траве, прыгали на тоненьких ножках, поглядывали черными озорными глазами, кажется, даже переговаривались, взлетали и садились на ветки черемухи у искривленного забора.

Черемуха была совсем старая. Иногда она даже скрипела по ночам от ветра, а ее ветви царапали наше окно.

Дед давно хотел спилить их, но жалел почему- то: подойдет с пилой , постоит, повернется и пойдет обратно.

- Не могу. Живая она. И скворешня там висит. Жалко,- говорил.

А тогда я все ждала, когда же скворцы заметят наш деревянный домик, скворечник, еще вчера сделанный дедом из ровненьких досочек, принесенных с работы. Дед приколотил его на длинную жердь, вынес в огород и повесил прямо под ветками черемухи.

Скворечник закачался в синем небе рядом с голыми еще ветками, и небо за ним показалось мне еще чище и бесконечнее, чем всегда, и наверное, еще теплее, потому что с крыш на черную тающую землю летела веселая весенняя и золотая от солнца вода.

- Весна,- радостно говорил дед, входя ко мне после работы. – Земля пробуждается. Вот уж и скворцы скоро прилетят.

А скворечник получился хороший, даже очень хороший. И пахло от него смолой и черемухой, что я даже приподнялась с кровати, чтобы рассмотреть его поближе, потрогать, погладить по еще шероховатой поверхности.

- Лежи, лежи,- дед укрыл меня еще одним одеялом. – Выздоровеешь, будешь скворцов смотреть. И кормить хлебными крошками. ... Скворечник он долго провисит. Скворцы каждую весну будут прилетать, ты увидишь.

И они, действительно, прилетали. Каждую весну. Мне даже казалось, что одни и те же, потому что уверенно садились на жердочку перед черным кружком, заглядывали вовнутрь, точно проверяли, все ли в порядке, весело переглядывались и прятались внутри.

И снились они мне всегда именно такими, какими я увидела их в первый раз. Озорные, веселые, с хитринкой, всегда юные, всегда быстрые и всегда пахнущие весной.

 

Ведь без них начиналась война. Мир шел в атаку, захлебываясь собственным криком, падал, изъеденный рикошетом, но тут же вставал, совершенно новый, еще более озлобленный газетными новостями, забастовками, лозунгами, митингами бритоголовых юнцов на площади, новыми законами и поправками.

Мир вставал в атаку, навстречу беде и боли, спотыкаясь об убитых, охрипший от воплей «За Родину!». Оседал где- то в грязной и липкой жиже, что не поднять автомата, исчезал и таял- совсем зыбкий, прозрачный от утреннего тумана- навсегда.

Потому что весной, как только сползал серый и колючий снег с полей, прилетали скворцы. Самые первые, черные, востроносые, смелые- что им мелькнувший где- то в придорожних кустах грязно- рыжий хвост лисы- самые быстрые, потому что беззаботные, потому что веселые, потому что честные, ведь скворцы никогда не обманут: они точно знают, что наступила весна.

 

***

- И чего ты приперся на эту родину?

Допиваю пятый или уже шестой коньяк, потому что перед этим было пиво и , кажется, водка у кого- то в квартире, даже пробую прикурить сама, но Сальва услужливо подносит спичку или зажигалку, или даже свечу, одинокую, тонконогую, стоящую посередине столика, как будто разделяя нас.

Как всегда, когда делили. На Европу и на Азию. На Утонченность и на Злость.

На холодную Балтику и на жаркий, душный океан.

- И чего приперся, а? Родину любишь, хоть она уродина?

И смеюсь, давлюсь дымом. Смотрю, как вытягивается и бледнеет Сальвино лицо.

А ведь я же никогда не любила коньяк, и не пила принципиально, только водку, и только в русском ресторане « Жар- птица», и только хорошую, дорогую, и только с друзьями.

- У меня сын тут родился!

Сальва пробует переставить стаканы.Спотыкается о мой взгляд- прячет руки, кладет локти на скатерть.

- Иваном что ли назвал?

- Нет, Эмилем.

- У-у, красиво.. Поэтично даже. Но лучше б Ванькой,- опять смеюсь.

- Ты ж всегда Александром хотела..

- Но сын- то не от меня, а? – прищурюсь, будто от яркого света. – Не мой сынишка. Чужой.

- Не надо, старое теребить,- накрывает мою ладонь своей рукой- у него чуть подрагивают пальцы.

- Конечно, не надо. Надо все с чистой страницы начинать. Без биографий старых. Без общих знакомств...

Опять курю,и пепельница набита окурками, как ссохшимися червями. И тошно.

- Ты напилась просто, Маш! Ты всегда умела чертовски быстро напиться. Слишком быстро.

- Правда? – и зачем- то смотрю ему прямо в глаза. Прямо в их темень, в омут, в отчаянье, в боль. – Я думала, ты погиб там.

- Маш!- он выдыхает прямо в губы.

- Лучше б погиб..,- говорю хрипло. – Лучше б погиб...

И отодвигая стул, иду к выходу, быстро и , кажется, почти бегу, чтобы, пряча пылающее лицо в складках плаща, плакать.

Долго и навзрыд, причитая, скуля, точно от удара.

Как давно- давно, в детстве, когда прилетели скворцы.

Моя кровать стояла рядом с окном, и я с самого утра, отодвинув край занавески, смотрела на серое, затянутое тучами, небо, на голые ветки деревьев в саду, на наш искривленный забор у сарая, на мальчишек , гоняющих мяч в переулке. И на скворечник. На веселых черных скворцов, прыгающих по траве, по огороду, по веткам.

Иногда мне казалось, что они тоже видят меня в окне. И тогда я, тайком от бабушки, тихонько накидывала вязаную жилетку , засовывала ноги в большие дедовы галоши и - незаметно в сени, чтобы посмотреть на них поближе. И даже успевала бросить им хлебные крошки, приготовленные для кур.

Они сбивались в стайку, подлетали ближе, совсем не боясь, но тогда из летней кухни уже бежала бабушка, на ходу поправляя сбившийся платок:

- Машка! Вот негодница! А ну в постель! Цо за дзивчина? Больная же...

И я юркала в дом.

А однажды, скворечник упал.

Наверное, дед слабо прикрепил его к жерди, поэтому от сильного ветра скворечник качнулся, жердь выгнулась и вместе со птичьим домиком упала на землю.

- Бабушка! – крикнула , приподнимаясь в кровати.

Прислушиваясь к тишине, отыскала свой вязаный жилет и в одних тапочках выскочила во двор.

Холодный весенний ветер рванул на мне ночную сорочку, голые ноги, но я, шлепая по воде прямо в тапочках, почти не чувствовала холода.

Скворечник лежал на земле, на едва пробившейся траве, прикрытый сломанной веткой черемухи.

Пустой и страшный. Скворцов не было. Только тонкая, почти прозрачная, в пятнышках, скорлупа от яичек...

***

И где- то в прошлой жизни Сальва протянул руку и пожал мою, крепко и нежно, как в день первого знакомства. Когда я только- только пришла к ним в класс и стояла на пороге, в дверях, с каким- то кособоким портфелем в руках.

- Идем,- он почти выдернул меня из толпы школьников после уроков. – Я покажу тебе город.

И мы пошли в осень. В ее золотистые улицы, парки, площади, дома. Смотрели в небо, шуршали листьями, сидели на скамейках, ели мороженое.

А потом он сказал:

- А хочешь, подарю тебе площадь? Вот эту, самую главную. Вон с той звездой.

А мне никто и никогда не дарил площадей и звезд. Никогда и нигде, и я даже удивилась своему желанию иметь и площадь, и звезду, и город, и наступающие сумерки, и даже край месяца в темнеющем небе.

Никогда и нигде....

Однажды, чтоб навсегда.

Случайно, нет, просто обычно. Это , кажется, был уже июль или, может быть, август.

Но листья желтели. И черная вода в реке отражала желтую луну в ночном небе.

И мне просто необходимо было догнать его на перроне и крикнуть:

- Сальва, не уезжай!

Но я стояла и молчала. Будто ждала весны. И скворцов.

Это как ждать встречи, которая вот- вот состоится. И часы на башне пробьют полночь.

- А почему твой поезд уходит так поздно?

- Это московский. Скорый.

- Значит, утром Москва?

- Москва.

 

И по- чеховски повторяю всю ночь одно и тоже:

- В Москву! В Москву!

 

А было, как нигде: чужая дверь, прихожая.

И я снимаю перчатки, пальто. А он сидел в комнате и не двигался, только потом, когда подошла, присела на корточки, положила голову на колени, проговорил хрипло, как чужой:

- Я уезжаю, Машка!

И где- то далеко отсюда, там, у телефона, меня ждали. И я не могла никого предать- слишком много виртуозности в верности- это как пощечина - музыка, ноты, клавесин, Моцарт по утрам в распахнутое окно.

Мне просто было надо, чтоб был Моцарт и чтоб прохладой по телу скользили губы, чтоб , закрыв глаза, не застонать, а только ощутить, как сердце вываливается из груди на пол, стучит и бьется на ковре у самых ног, и я боюсь, чтоб не наступили, однажды.

 

***

А потом был просто мир. День, созданный Богом для всех и для никого.

Когда отец вырывал страницы из Библии и делал самокрутки. И в комнате пахло вишней или смородиной, или вообще перегаром, который никогда не выветривался, а так и скользил из комнаты в комнату, укладываясь на пыльных полках,на столах,на стульях,на секции.

А я сидела нога за ногу перед телевизором и , зажав уши, смотрела « Девять с половиной недель». Потому что было нельзя и потому что первый раз показывали по телевизору.

А потом Сальва вел меня на пляж и мы купались до позднего вечера, пили дешевенькое вино из бумажных пакетов и до одури целовались под перевернутой лодкой.

Он все рассматривал меня в этой искусственной темноте, поворачивал то к свету, то к себе, всматривался в глаза и шептал:

- У, вiдьма! Как у Гоголя.

Хотя не читал ни Гоголя, ни вообще журналов и газет, он только мастерил что- то в отцовской мастерской с утра до вечера, пропуская уроки и классные часы, стругал, пилил, гладил.

- Как папа Карло!- смеялась.

 

А ужинали мы апельсинами.

Его мама работала в магазине и , возвращаясь домой после смены, всегда приносила нам по оранжевому колобку.

- Ты бледненькая такая,- говорила, гладя меня по руке. – Может, малокровие?

- Вiдьма она, вот и бледненькая,- отсмеивался Сальва.

И засовывал мне в рот очищенную дольку.

- Жуй!

 

***

И начиналась война.

И он старался не смотреть на тех двух старичков на больничной койке.

Ей взрывом оторвало обе руки, она лежала вытянутая, поверх одеяла, а старичок все суетился, пытаясь прикрыть ее, шарил по ее плечам, будто руки были, и плакал.

И так начиналась война.

По дороге, как пилигримы, мимо ристалищ и копищ, мимо Мекки и Рима.

- И какой у тебя послужной список? – спрашивали .

- Короткий, как бесмилля,- нехорошо шутил.

 

Мальчики любили играть в войну.

И он вспоминал Машу.
И осень.
И золотистый город.
И серое небо.
И черную воду в озерах у замка..
И рассказ отца.

Когда поднялся сильный ветер и небо вдруг затянулось черными тучами. А во дворе замка что- то заскрипело. И над пенящимися волнами озера появилось белое свечение.А над черными волнами поплыла огромная белая голова в рыцарском шлеме.

- Быть войне!- сказал отец.

И война началась. И никто так и не понял, кому она была нужна и что им всем от этой войны.

Мужчины любили воевать.

И Сальва шел с автоматом наперевес, смешной, кудрявый- я представляла его с черной курчавой бородой- бодро шагал в солдатских ботинках по пыльной дороге, а спину больно натирал тяжелый рюкзак.

- Не надо о войне так,- скажет спустя много- много лет.

Скажет, потрет поседевшие виски и вспомнит тех старичков в госпитале, вспомнит, как старик укрывал безрукую жену и плакал Вспомнит, как в плохом кино.

- Я же на родину ехал,- добавит хрипло. – Я на родину ехал. Навсегда.

- Испугался?- пьяно прищурю близорукие глаза. – Испугался.

***

И , распахнув руки, промчусь на том самом деревянном коне, сделанном Сальвой еще перед отъездом.

Распахнусь навстречу ветру . Тому, прошлому, когда было так хорошо и так беспокойно.

 

И юности. На двоих . Как горсть серебра.

И пуле на двоих. И крыльям в рюкзаке за спиной.

- Только ты предал меня,- оглянусь на его потемневшее лицо. – Ты уехал , Сальва!

И черные пыльные перья , рассыпанные по паркету ресторанного зала, тихонько смахнет влетевший в окно ветер. Именно тот, прошлый.

Они бесшумно слетят по ступенькам вслед за мной и растворяется в весеннем гаме уличной жизни.

А я, засунув руки в карманы, побреду следом, собирая их в мокрые ладони.

 

И , как всегда, я поеду на вокзал и куплю билет домой.

На родину. К старой черемухе у покосившегося забора.

Как всегда.

И приеду без сумок и без чемоданов, без денег и без обратного билета.

Запрокину голову, разглядывая в небе стаю маленьких черных птиц.

- Скворцы прилетели,- проговорю тихо.

 

И они опять запрыгают по черным грядкам и по вытаявшему лужку у самой тропинки. Будут искать что-то в прошлогодней траве, прыгая и поглядывая черными озорными глазами, кажется, даже переговариваясь, взлетая и садясь на ветки черемухи у искривленного забора.

И я буду рядом.

Важно шагать на тонких ножках, чистить клюв о мокрую траву и ждать, когда же дед прикрепит еще вчера сделанный скворечник....


<<<Другие произведения автора
(12)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019