Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
А еще я надеюсь, что ты, Человек Который Все Может, умеешь читать мысли, потому что все это я думаю. Я не умею писать.
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1225
529/260
 
 

   
 
 
 
Муравскене Илона

Мама спит
Произведение опубликовано в 90 выпуске "Точка ZRения"

Только-только пришла с работы, повесила пальто в прихожей, переобулась, подхватила свои сумки, сетки, прошла на кухню.

- Как ты, Рут? – заглянула в комнату

Как будто между прочим, кухня в конце коридора, а моя комната рядом.

- Нормально! – отзываюсь и перелистываю книгу.

Иногда книга начинает жить внутри, герои перемещаются, переезжают, расставляют мебель, раскладывают вещи. Постукивают молоточком, вешают портреты, фотографии, картины. А я всё чувствую, задыхаюсь от их движений, жестов, слов. Ловлю ртом воздух, вижу, как море догоняет меня шелестом внезапного штиля, подталкивает в спину легонько и непринуждённо.

Ждёт, когда оглянусь, остановлюсь, выпущу, наконец, своих книжных персонажей, присяду сироткой на край скамейки и увижу, как они разбредутся по пляжу, рассядутся у самых волн, вспыхнут глазом фотоаппарата, выбрасывая снимки заката, рассвета, песчаных замков и неба.

А я на цыпочках подойду совсем близко. Мама спит. В кресле, уронив вязание.

Разноцветные клубки выкатились прямо на середину ковра, перепутались, переплелись, как сетка для ловли снов.

Сны набиваются в ловушку, вырываются, путаются, увязают в паутине ещё глубже и сдаются. Жалобно поглядывают на меня, переминаются с ноги на ногу, захлёбываются слезами. Их слишком много. На поверхности барахтаются самые сильные, черно- белые.

Некоторые уже выбегают на сцену, спрыгивают в зал, пробираются между рядами, считают места: шестнадцатое, семнадцатое, восемнадцатое.

Как года.

Когда восемнадцать.

Когда по тебе блуждают, как по лабиринту. Подбирают слова, стараются правильно произносить звуки, разгадывают сны.

На маме белое платье в мелкие красные цветочки. Когда я смотрю на них, кажется, что собираю букеты. Цветы пахнут лесом и солнцем. Солнце прожигает мне макушку. Кажется, что целует, и поцелуй пульсирует где-то внутри, наливается, вздрагивает и, наконец, взрывается, разливаясь по вискам и шее.

Мама спит.

Морфей, вышедший за ворота из слоновой кости, тихонько подносит к её губам кубок с маковым соком.

Сон притаился в ловушке, спрятался за спины остальных, вжал голову в колени, притаился до следующего раза, замер, как будто подготовился к новому прыжку.

Ведь тогда на маминой альпийской горке зацветут настурции. Она всегда сажала их у самой калитки, но цветы почему-то всегда подбирались к горке. Всего несколько дней и от маминых ромашек, маков и ноготков не оставалось и следа. На альпийской горке цвела только настурция.

И мама заваривала из нее чай. И мариновала бутоны одуванчиков, и сушила лепестки пионов.

И, конечно же, иногда освобождала свои сны из плена. Нашёптывала им что-то из своих книг и журналов, напевала тихонько, покачиваясь из стороны в сторону, и танцевала.

Взлетала на кончиках пальцев, прыгала с подоконника, крыши, лестницы, оступалась, лежала на траве и улыбалась мне, чтобы я не пугалась, чтобы не поняла, как ей больно.

- Зачем ты так? – спрашивала.

Она пожимала плечами и замазывала свои раны, ссадины, ушибы. Виновато опускала голову и засыпала.

А я помнила каждый из её снов. Как будто Морфей листал свою книгу снов и выпускал их по одному.

Когда мама варила кофе. Ранним утром, пока все спали, бесшумно двигалась по кухне, ставила джезву на огонь, резала в чашку апельсины и яблоко, а потом, когда шипящий кофе подбирался к самым краям, выливала горячий напиток на фрукты.

Аромат будил меня тем же ранним утром. Он заполнял стены и потолки, просачивался сквозь шторы, пробирался ко мне под одеяло, и я заглядывала в мамину чашку, надеясь увидеть там что-то особенное.

Причудливые узоры, дороги и тропы, усыпанные сосновыми иголками. Всадников в блестящих доспехах, прекрасных дам под зонтиками.

Утро.

Я отпивала всего один глоток, оглядывалась на маму и проваливалась в чашку. Ныряла с головой, и горячий кофе наполнял меня изнутри, раздувал, как воздушный шарик, и я парила над лесными тропами, ощущая за спиной крылья. Кофейные зёрна, пахнущие апельсинами и яблоками, маминой помадой и морем.

Зачем-то море всегда подкрадывалось сзади, как хитрый шпион или разведчик. Я чувствовала его солёное дыхание и оборачивалась на свои мокрые следы. Море, шипя, отступало в свою глубокую пустоту, чернело уже вдали, оставляя на песке огромных чаек и полуразрушенные песчаные замки.

Мама подбирала меня на террасе небольшого кафе. Мы садились в глубокие плетёные кресла за круглым столиком и заказывали клубничное варенье. Официант приносил его в маленьких изящных баночках и откручивал крышку.

Варенье топтали осы. Маленькие, осоловевшие от сладкого, от духоты и моря.

Мама выбирала их крошечной ложечкой и раскладывала прямо на столике. Они лежали совсем неподвижно, будто мертвые, и только некоторые ещё пробовали шевелить лапками.

- Оса - символ неприятностей из-за завистливых недругов, - беспокойно сообщила подруга Инга. - Хорошо, что они не ужалили вас.

Потрёпанный сонник застывает в воздухе.

Инга доедает мороженое и, облизывая ложку, оборачивается к окну.

Мама спит.

Она всегда засыпала мгновенно, стоило ей только лечь или сесть. Она смешно сворачивалась калачиком посередине нашей кровати и улыбалась.

Мама всегда улыбалась во сне, как будто ей всегда снились приятные сны.

Иногда я поворачивалась к ней ночью и смотрела на её улыбку. Я даже слегка касалась её рта, чтобы убедиться, что улыбка настоящая. Тёплая, мягкая, что можно просто прижаться к ней холодной ночью и согреться.

Утонуть в улыбке, как в чашке кофе. Рассыпаться миллионами бусинок по маминой кровати, распластаться плетями маминой ежевики по кирпичной стене, повиснуть в воздухе, между землёй и небом, вздохнуть, наконец, легко и свободно.

Позвонить.

Набрать заветный номер дрожащими пальцами. Как будто так и не смогла за десять лет, не научилась. Вдохнуть, прошептать, взвинченное и нервное:

- Привет! Как дела?

Прижать телефон к пульсирующему виску, почувствовать, как предательски потеют ладони, а по онемевшим ногам бегают муравьи - сразу целое полчище краснокожих с томагавками и ядовитыми стрелами.

- И как поживает моя любимая женщина?

Я оживаю в его движениях, тону в чёрном омуте глаз, наполняюсь ими до самого дна, что слёзы беспощадно заливают пол в гостиной. Взрываюсь, наконец, вспыхиваю, лежу, скрестив руки на груди, умираю и слушаю, как стучит его сердце.

Я прикладываю сердце к уху, как морскую раковину, слышу, как он варит кофе на кухне, как режет апельсины и яблоко, как ставит на плиту джезву.

Я выбираюсь из маминого сна, как из плена. Я чувствую, как ноют раны и из разбитой головы сочится кровь.

Море бесшумно расступается передо мной, и я просыпаюсь.

Кажется, во мне всё ещё прорастает бамбук из нового сна. Я всё ещё помню, как концы молодого растения, заточенные под копья, вонзаются в живот и спину. Растут, разрывая меня на части, на крупинки и на обгорелые листы прочитанных стихов.

В моём сне его звали Алекс. Но мама называла его Сашей.

Мама шептала его имя над каждой ловушкой. Она плела из их ниток или лозы, украшала бисером и перьями. Разбирала сны, как одежду, перекладывала с одной полки на другую, сортировала по каким-то особым приметам и записывала названия на карточки.

Жёлтые, розовые и зелёные стикеры были везде: на стенах и на холодильнике, на кухонном столе и на чашках, на полках в ванной и даже на подушках. Казалось, что мама разучивает новые слова. Учит какой-то особый иностранный язык и вот-вот купит билет в какую-то только ей известную страну.

Но она не уезжала. Она просто собирала свои разноцветные листочки в коробку и прятала под кровать. Коробка пылилась, утомлённая морем, чайками, пляжем. Ещё речкой у пристани и кораблями в заходящем солнце, номером в отеле и сериалом по телевизору.

Забытые сны перестукивались по ночам и подмигивали мне, приподняв картонный край.

Мама спит.

Инга листает свой сонник и ест мороженое. Она строит своё будущее по снам и подшучивает над моей мамой.

- Разве может сниться один и тот же мужчина сразу двоим? – мороженое в её вазочке, кажется, никогда не кончается. – Помнишь, что сказал мудрец шаману Лакота? Он сказал, что есть множество дорог, по которым двигается человек. И в каждый момент жизни человеком владеют страсти. Если они добрые, то направляют его по верному пути, а если они злые , то человек идёт по ложному пути. Паутина – это идеальный круг, но в самом центре есть отверстие. Она поможет поймать твои добрые мысли и достичь верной цели, а злые мысли уйдут через отверстие. Вполне возможно, что ваш Алекс - зло. Только он не вышел через отверстие, а, наоборот, остался, чтобы всех запутать.

Но я остаюсь с ним наедине.

Алекс вызывает меня из дома яблоками: бросает их в открытое окно, пока я не выглядываю.

Мы садимся на камни у пристани и читаем книги. Море бьётся нам в спины, а ветер засыпает страницы песком.

Мы переходим в дюны, прячемся за огромными валунами, чтоб растаять от жары и бескрайнего неба.

Лежим лицом к лицу, чувствуем, как солнце выжигает нам глаза, а ветер срывает остатки одежды.

- Ты такая худенькая. Кажется, что в ладони поместишься.

И я, действительно, помещаюсь, он даже сдувает с меня пылинки и щекочет живот указательным пальцем. Купает в волнах, смеётся, когда я кричу и захлёбываюсь, выносит на берег, как улов, вытирает большим махровым полотенцем и достаёт из пляжной сумки сухую одежду.

- Я всегда хотел заботиться о тебе, понимаешь?

А мне кажется, что моё тело покрылось рыбной чешуёй и подружки-русалки вот-вот позовут меня обратно на морское дно. Чешуйчатый лососевый хвост, перепачканный мокрым песком, заманит меня в морское царство, а подружки- русалки загремят задвижками и ключами.

- Ты что с ума сошла? –скажут. – Это же Тифон. Его руки исполнены такой силы, что никто и сравниться не может. Разве же ты его не узнала? Он же такого размера, что головой достаёт до неба, а раскинутыми в стороны руками — до сторон горизонта.

Но я только пожму плечами и проснусь. Распахнусь солнцу, выгляну в открытое окно.

- У мамы был друг, - повернусь к Инге. – Его звали Саша. Только и всего, понимаешь? Он погиб. И мама вышла за папу. Только и всего.

Море тонет в далёком тумане. Тяжёлое, как ртуть. Чёрная вода проступает на жёлтом песке, как будто кто-то случайно ранил волны и они кровоточат.

- Знаешь, - мама заглядывает в комнату. – Я решила, что нам надо сдавать комнаты отдыхающим. Лето жаркое. Хотя бы немного подзаработаем, чтоб протянуть до зимы.

У неё в руках были ветки гортензии. Не новой, лиловой, а старой, самого обычного бледно-зелёного цвета.

В детстве я всегда пряталась в её зарослях, делала тайники, закапывала в её раскинутых ветках тетради, дневники, жестянки с бусинами. А потом забывала.

Забывала про куст на заднем дворе, забывала про альпийскую горку. Теперь никто не ставит ветки гортензии в вазы, разве что в Ирландии или во Франции. В Бретани ею заполняют сады, парки, придорожные полосы, и цветёт она практически в каждом дворе.

Наверное, именно там, под старым кустом гортензии и была спрятана последняя ловушка. Скорее всего,все сны уже задохнулись и умерли. Ведь никто же ещё не поступал так с ними, не закапывал живьём.

- Наверное, тебе нравится, когда больно, да? – Алекс прижимает меня к верёвочным перилам “ обезьяньего” моста.

Кожаные наручники были такими широкими, что походили на краги сварщика, мост под ногами раскачивался, и хлипкие дощечки слабо попискивали. Казалось, что мост вот-вот рассыплется, разлетится на тысячи досок - огрызков.

Золотые волосы Соф, подаренные мне гномами Ивальди, падали на дощечки моста, как обезглавленные змеи.

Теперь я была похожа на мальчишку - гимназиста и морской ветер сразу прозвенел в моих ушах назойливым колокольчиком.

Море уже отползло в сторону, оставляя на пляже днища рыбацких лодок и грязную траву. Оно шумело где-то поодаль, шипело белыми гребнями волн, стонало и звенело наравне с ветром и криком морских чаек.

На доске объявлений только обрывки: ободранная щека, полуулыбка.

Лицо Алекса белеет в свете прибрежных фонарей.

Мама берёт его за руку. Выступает, как из ниоткуда, из темноты моря или неба. Она пахнет кофе и ванилью.

- Не надо, Саша!

Её голос даёт трещину, как будто клавиши фортепиано вдруг надломились, и рука музыканта сразу начала фальшивить.

Она стоит, как за окном, прижав расплющенное лицо к стеклу. Капли дождя скатываются по нему, как слёзы. Если это слёзы богини Юрате, то завтра осколки её дворца превратятся в мелкие кусочки янтаря и отдыхающие смогут собрать его, прогуливаясь по берегу.

- Волосы это хорошо, - Инга опять ест мороженое и листает сонник. – Длинные волосы - это дорога. Если во сне ты видишь роскошные длинные волосы, значит, наяву у тебя хорошее здоровье, а ещё длинные волосы - богатство.

- Наверное, я вдруг разбогатею, - бурчу из-под одеяла.- Какая-нибудь тётушка оставит мне в наследство сундук золота. Я буду сидеть на нём, как Пандора, и однажды выпущу из него какого-нибудь монстра. Или же отправлюсь в дорогу и попрошу самого Немти - лодочника перевести меня через наше море. Я даже денег ему предлагать не буду, а то он опять пострадает.

- Очень даже зря, - Инга злится, даже мороженое отодвигает на край стола. – Я бы на твоём месте присмотрелась к снам или прислушалась. Просто тебе наплевать. Ты живёшь мифами из своей дурацкой энциклопедии.

Просто последний сон длится минуту.

Он напоминает театр теней, где одни тени проходят сквозь другие.

Я даже узнаю маму: на ней шёлковая кота и камиза.

Она варит свой китайский соус из сладких помидоров и жгучих чили. Аккуратно нарезает овощи за большим кухонным столом и бросает их в огромный чан.

Я подкрадываюсь к ней такой же тенью, стою позади, задержав дыхание и прижимая телефон к самому уху.

Набираю заветный номер дрожащими пальцами. Как будто так и не смогла за десять лет, не научилась или просто не умела.

- Знаешь,- выдыхаю. – Мне так плохо без тебя! Веришь?

Пятипалые листья клёна падают из маминых рук и тарелок. А я собираю букеты. Жёлто-красные, осенние. Ведь август – это почти осень.

Кажется, что я играю в мабиногу. Только- только заполнила карту персонажа. Я даже не знаю, кто я : The Reborn» или «Lucky Girl» .

Я только слышу, как Алекс наливает воду в чайник и щелкает зажигалкой.

- Ты знаешь, который час, а?

Мамины часы с кукушкой бьют полночь.

Древний крылатый Кайрос горячо шепчет мне в затылок, его весы прямо перед моими глазами. Надо только успеть обернуться и ухватить бога за локон, но мама оборачивается.

- А тебе не кажется, что пора увидеть сон для себя, а не для меня и Инги.

Ловушка лопается.

Сны бросаются врассыпную: окна, подоконники, гортензия на заднем дворе.

- Хорошо. Ладно! – я улыбаюсь.

Просыпаюсь и слушаю солнце. Чувствую, как оно обжигает мне макушку и растекается по вискам и шее. Забирается под подушку, одеяло, пижаму, звякает на кухне посудой.

Наверное, бог Ра уже давно сел в свою дневную ладью и плывёт по небесному Нилу, разглядывая перину облаков и синь утренних волн.

Инга доедает мороженое и гладит кошку.

Баст чёрная и толстая. Она лениво переворачивается с одного бока на другой, зевает.

Когда-нибудь моя душа переселится в Баст, и я буду бродить по своим комнатам неслышно и важно, как настоящая богиня. И построю себе в гостиной храм, украшенный рельефами, и посажу в кадку яблоню, чтобы угощать всех постояльцев вкусными плодами.

- Тебе помочь с уборкой? – Инга поднимает голову. – Кажется, сегодня новый заезд, нет?

Мы пьём кофе на ходу, так, как я не люблю, потому что кружка постоянно перемещается по комнате и в итоге остывает где-нибудь на террасе.

Мы стираем в вручную, потому что так делала мама, не признающая никаких стиральных машин.

Я многое делаю, как мама: стираю, чищу ковры щёткой и содой, полы мою, разбавив в воде уксус и эфирное масло жасмина. Под подушками во всех комнатах у меня пакетики с лавандой и мятой, чтоб спалось слаще, а над входной дверью подкова. Я даже веду « Гостевой журнал», где прошу каждого из отдыхающих написать что-то памятное.

Инга посмеивается:

- Собираешь бредни!

И засыпает сразу после обеда, когда отдыхающие уже пообедали и разбрелись по своим комнатам, а я рассовываю ветки гортензии по вазам. Несомненно, гортензия выглядит царственно. Мама была права.

Море шумит уже за террасой. Заманивает своей густой пустотой и пьяным ветром. Переворачивает на столе вымытые стаканы и встряхивает кухонные полотенца на заднем дворе. Но стоит ветру оказаться в ладони, как вся его сила и хмель блёкнет, испаряется, разваливается на бессмысленные обломки, угольки графита, которые можно бросить в воду и смотреть, как они оседают на дне, превращаясь в разноцветные бусины. Может быть, их подберут нереиды и нанижут на нитку. Выстроятся на пляже и станут бросать их в море, чтобы разбудить тритонов. Звуки морских раковин разнесутся по пляжу и спугнут ночных прохожих.

А я подожду Алекса.

Я раскрою книгу на нашей странице и сяду на камни у пристани. Может быть, Гиады не станут больше оплакивать смерть своего брата, Гиаса, погибшего на охоте, и дождь не начнётся.

Но мы спрячемся в палатке-кафе. Обнимем горячие кружки с чаем из шалфея и промолчим. До утра. До первой звезды Сириус. Той, у которой в руках ключ от всех дверей.

- Знаешь, - Алекс прижмётся ко мне затылком. – Мне всегда было хорошо молчать с тобой. Даже неважно, где мы. Дома, на улице или во сне.

Липкий кофейный угар в кафе оседает на стенках и на потолке. Качается красными водорослями у самых глаз, просачивается сквозь щели в палатке и клубится над чёрным морем.

Холодный песок трещит на зубах вместе с поцелуем. Я запрокидываю голову и чувствую привкус моря. Солёной воды из слёз чаек. Ветер подкрадывается под майку и скользит по спине лёгкой прохладой.

- Хочешь, мы не будем больше прятаться и останемся здесь? Построим дом на берегу моря. Посадим клёны. Ты ведь хотела клёны, да? И у нас будет сын или дочь.

- У тебя уже есть сын, - как будто просыпаюсь. - И дочь.

Вкус остывшего чая и гулкая ночная тишина остается на уголках рта. Высыхает, как кровь на разбитых коленках. И море шипит за спиной внезапно очнувшимся василиском. Незаметный штиль, подкрадывающийся сзади.

- Так что же ты делаешь со мной, Рут, а? – Алекс смотрит жалобно.

А я вижу в его глазах волны и корабли. Далёкие, уходящие вдаль горизонта под чёрными парусами. Наверное, так с острова Наксос уплывал Тесей.

- Баст рожает! – голос Инги пробивается сквозь море. – Рут, Баст рожает!

Море тонет тумане. Тяжёлое, как ртуть. Чёрная вода проступает на жёлтом песке, как будто кто-то случайно ранил волны и они кровоточат.

- Рут!!!!!

Чешуйчатый лососевый хвост, перепачканный мокрым песком, заманит меня в морское царство, а подружки- русалки гремят задвижками и ключами.

Я просыпаюсь.

Баст вылизывает котят шершавым розовым языком.

Смотрит на меня сердито. Я опоздала.

Три чёрных комочка под тёплым животом.

Позвонить.

Я набираю заветный номер дрожащими пальцами. Прижимаю телефон к пульсирующему виску и тараторю громко и весело:

- Саш, представляешь, Баст родила троих котят. Просто удивительно, да? А я думала, она просто так растолстела. От хорошей жизни. А тут котята! Баст – мама, представляешь?

- И что теперь делает мама? - нежность переливается на солнечном подоконнике каплями дождя.

- Мама? – я оборачиваюсь на коробку, где громко мурлычет Баст.

- Мама спит, - улыбаюсь. - Представляешь, мама спит.


<<<Другие произведения автора
(6)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019