Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1225
529/260
 
 

   
 
 
 
Муравскене Илона

Форс- мажор
Произведение опубликовано в 100 выпуске "Точка ZRения"

Она могла бы быть волшебницей. 

Могла бы ходить в белых одеждах босиком по утренней росе, собирать первые весенние букеты, а вечером, едва заметив первую звезду, бежать на озеро и смело ступать в обжигающую ледяную воду. Шагать по мирной и тихой глади, не оборачиваясь на собирающуюся толпу. 

Она могла бы проходить сквозь стены, летать, прыгнув с крыши девятиэтажки, ходить под дождем и не промокать. 

Она могла бы..,но зачем- то родилась обыкновенной, неумудренной жизненным опытом. С длинными (от шеи будто) ногами, неуклюжей на высоких каблуках, с копной густых темных волос, с чужими стихами наизусть и с песнями под гитару у ночного костра. 

Родилась с обычной привычкой бояться темноты, с французским маникюром, со строгой неопытностью тургеневских барышень, с обыденной принадлежностью к прошлому ( и когда он закончится?) веку. 

Родилась, резко спрашивая себя и других: 

- Вы что сговорились против меня, да? 

И тыкала в зеркало в свое отражение, долговязое и нескладное,( руки по швам), хмурилась, сводя брови: 

- Ужас! 

А потом вздрагивала и боязливо горбилась, расслышав голоса в передней: 

- Прекрати кривляться! 

Юркала в комнату, спотыкалась о ноги дремавшего в кресле отца и забывалась..., заново рождаясь из себя. Рождалась в ту уже степенную и гордую, какой успела стать за все эти годы ( или века)... 

Я, 
Судорожно сжимая " Анну Каренину", чувствуя за спиной бархат нового дивана, ощущаю дыхание. Именно такое, от которого не вдохнуть и не выдохнуть, только таять, медленно проваливаясь в темноту. 

И видеть его глаза. Пальцы, касающиеся щеки, и дыхание- на двоих- в полубредовом скрещении рук, ассиметрией на подушке, в одеяле, пледе, небрежно брошенном на спинку стула. 

И пахнет пролитыми духами, недокуренной сигарой в пепельнице, кофе в чашках, корицей и ванилью и, кажется, еще краской где- то на первом этаже. 

И , конечно, не выйду проводить его, а только, кутаясь в халат, подойду к окну и занавешу шторы, разглядывая погружающийся в темноту город. Услышу, как звенят за стеклом голоса и весело шумит шальной ветер. 

Ведь уже завтра будет утро. 

Самое обыкновенное и самое раннее, с полуразмазанными штрихами сквозь задернутые шторы, без света теплого ночника, но с нежностью коврика под ногами, с торопливостью стрелок на циферблате, с наспех сделанными бутербродами, с чуть подкрашенными ресницами и , может быть, даже с улыбкой. 

Утро! 

Когда, глядя на себя, на еще незамотанный шарф и перчатки на тумбочке, спрашиваю тихо- тихо: 

- А что ты сейчас делаешь?.... 



...Она собирала фантики от конфет, открытки " С днем рождения", чужие стихи в блокнотиках и гламурные фотографии Алена Делона. 

Она не спала по ночам, не пила вино в подворотне, но тайком курила в форточку и любила лазить на крышу. 

- Ты бы лучше посуду помыла, - отец сердито ставил грязные тарелки в раковину. - Толку от тебя, как с козла молока. 

Отец не был злым , он просто безбожно пил и почти всегда спал, развалившись в кресле у телевизора. 

А иногда его не было неделями. И тогда она ходила по городу, звонила в чужие квартиры, спускалась в подвалы, ехала на вокзал и бродила между неубранными столиками кафе, заглядывала в пустые вагоны, будила спящих в зале ожидания. 

И находила. 

Везла домой, не обращала внимания на косые взгляды недовольных пассажиров, вела по улице, спотыкаясь и часто падая на скользкой тропинке, но приводила. Раздевала в прихожей, всматривалась в осунувшееся и постаревшее лицо, молча наливала суп и садилась рядом, подперев кулаками подбородок. 

Отец был дома. 

Он поднимал на нее усталые, почти неживые глаза и хрипел: 

- Ты на мать свою похожа!... Такая же бестолковая была.. Но красивая. Сука! 

И стучал по столу кулаком, разливал суп, она вскакивала, хватала тряпку, но отец, вытянув руки на столе, уже спал, и она гладила его по небритой щеке. 

И читала до утра Золя, а затем, нацепив наушники, долго лежала в постели, не закрывая глаз. 

Были все- таки где- то те Ангелы- странные белые мальчики с перьями на головах- те, которые приходили из Ниоткуда и расправляли крылья у самого изголовья. 

Но их, конечно же, не ждали и даже не замечали... 



И я тоже не замечала. И была уверена, что не ждал. 

Хотя знала, что было уже ожидание, где- то в пол- листа наспех сделанного текста, когда читать, как раскрытую книгу, а не эпилог- эпитафию, когда чужое уже понимаешь и принимаешь за свое, поднимаешь с трудом и несешь до следующего перекрестка чьей- то жизни. А потом, утирая пот, слышишь: 

- Начиталась Канта? 

Он машет рукой и закуривает, приоткрывая окно. 

- Читаешь очередной бред, варишь кофе.. Почти обыкновенность, да? 

- Почти- да! 

- Ой, Дина, не доведет тебя до добра твое чтиво. 

- Авось пронесет?!- улыбаюсь, наливаю кофе в чашки. 



И совсем близко уже вижу его глаза- черные, жгучие, почти омут, в которые нырнуть и уже не вынырнуть . Те, в которые не смотреть, но видеть, падать, вставать, ждать и верить, а еще- задыхаясь, бежать до самых ворот, кричать вслед, догонять босиком под дождем и снегом. 

Вижу, и халат с шелковыми кисточками, сгорбившись, падает где- то в прихожей- осторожный и нежный- по коже пальцем, остановился и перевел дыхание- и сердце, оборвалось, сжавшись в комок, замерло где- то в уголке, перестав стучать и рваться наружу. 

Оглянулась: в зеркале, замерев, чтобы.. запомнить, но там, размазывая тушь по щекам, не плакала она. 



Вот так просто собрала и сожгла все стихи. 

Зажгла свечи и нашла старое лезвие. 

И кровь не заливала плитки в ванной, не стыдилась своей наготы и не струилась по венам. 

Холодный душ смывал запах и боль, нерв пылал и падал где- то в виске, выбивая дрожь по всему обнаженному телу. 

И всего- то запомнилась строчка. 

Она села на краешек ванны, обняла колени- глотнула воздух- закашлялась- не поверила- не ощутила- наверное, огорчилась- растаяла, спускаясь струей воды по кафелю на стенах. 

...Потому что не могла и не хотела быть нечестной. Потому что был где- то впотьмах колодец заветных желаний,в который каждую ночь падали звезды несбывшихся снов. 

- Но ведь нет же никакого конца света, - крикну ему в спину. - Нет будущего! 

- Ты так думаешь? - не обернется и не остановится, а так и сбежит по заснеженным ступенькам к машине. 

- Я знаю! Слышишь? Я знаю! 

Но он только улыбнется краешком губ, сбежит по ступенькам и щелкнет пультом у ворот, открывая дверцу машины. 

Как всегда, впрочем, когда все заранее предрешено и предопределено, когда все уже предначертано и предсказано модной гадалкой в модном салоне при всех полагающихся свечах и даже хрустальном шаре на серебряном подносе. 

Предсказано.. магическими палочками, на рунах, на картах, и даже вокзальные цыганки с удивлением поглядывали в мою сторону: им нечего добавить. 

- Знаешь, о чем я мечтала, когда выходила замуж?- сажусь в постели, подперев спину кружевными подушками. - Я мечтала, что хочу жить в доме с огромной терассой, на которой буду пить по утрам кофе. Я буду приходить сюда рано- рано, в пеньюаре, непричесаная и босиком. Я поставлю чашку на колени и улыбнусь.. 

- Чему? Утру? - насмешливо щуришься. 

- Тому, что в спальне спит человек, которого я люблю. 

- Ты просто фантазерка. Как девочка,- чуть касается губами щеки. - Прости, мне пора. Проводишь? 

Я всегда провожаю,. , всегда,.. Кажется, что и не встречаю никогда, а только замечаю уже в комнате, где- то на диване или в кресле, приношу кофе и ставлю на стол пепельницу. Привычка.... 



У нее тоже вошло в привычку мечтать. О собаке. Она представляла, как они с отцом едут на рынок и приносят домой маленький толстый комочек, теплый и пушистый, со смешными висячими ушами и безобидной , доброй мордой. Он будет спать с ней на кровати, смешно перебирая во сне толстыми лапами и неуклюже переворачиваться на живот. 

И мы назовем его Джим. У нас ведь был когда- то Джим, когда мы жили в деревне и ходили в лес по утрам, чтобы набрать грибов к обеду. Джим бежал следом, но ужасно боялся леса. Прятался в кустах и встречал нас потом заливистым лаем. 

- Ну, на черта нам собака? - отец отмахивался и шумно пил чай. 

- А кто с ним гулять будет? - мачеха поднимала на меня накрашенные глаза. - Не ты же? 

- Но у нас уже была собака. У нас всегда были собаки. 

- У вас? - она усмехнулась. - Милая, теперь все по- другому. 

Конечно, теперь.. Когда отец спит, вытянув ноги у телевизора, а она весело болтает по телефону до полуночи. У нас? .. А ведь уже давно- давно не было нас... 


Или были, но совершенно в другой жизни, не в этом веке и в ирреальном мире. 

Когда- то очень давно, когда люди разделились на брошенные половинки и разбрелись по свету в поисках другого счастья. 

- И нашли же кого- то? - опять насмешливо щуришь глаза. -Усложняешь, да? 

- Философствую. 

- И каждый раз с новыми ухищрениями? Заманчиво. Виртуоз из виртуозов.., да? 

- Да нет, гораздо хуже,- тоже улыбаюсь. - Вот хочешь достану с неба звезду или подарю тебе море? 

Он не отвечает: только смотрит. Насмешливо, и в уголках глаз видны морщины. И я трогаю их пальцем- он ловит руку и осторожно подносит к губам. 

- А ведь иногда никто не нужен, кроме тебя! 

А в открытую форточку дует ветер, и я ежусь, отнимая руку. 



Потому что как будто в один миг не стало дома и не стало мира. Того , привычного и родного: с борщом к обеду,с жареными котлетами, с молоком на ужин. Не стало- разбился, как хрустальный шар на подносе в салоне гадания. 

Она вообще часто била посуду. Просто так, не нарочно, а к счастью разлетались на мелкие кусочки чашки и тарелки, отчаянно звеня по полу на кухне. 

- Безрукая! - ворчал, просыпаясь, отец. - Нет, точно безрукая. 

Младшая сестра прыскала в ладошку и убегала к себе, а она долго ползала по полу, собирая осколки в мусорное ведро. 

И долго курила у большого контейнера на улице, разглядывая темное звездное небо. Здоровалась с собачниками, гулявшими тут же у тропинки в парк, а когда появлялся бородач Павел с Джимом, обнимала Джима за большую лобастую голову и ждала, когда Павел опустошит свое мусорное ведро. Он весело подмигивал ей и предлагал: 

- Прогуляемся! Замерзнешь тут! 

И она, действительно, начинала чувствовать, что замерзла в своем стареньком летнем халатике и тапочках на босу ногу, бросала недокуренную сигарету и бралась за ручку ведра. 

- Домой пойду, - говорила. 

А дома отец, злой и взъерошенный, выходил ей навстречу, стучал кулаком по столу, от чего подпрыгивали чашки и сахарница, замахивался на выглядывающую младшую сестру и даже не замечал, что ее уже нет, что она уже , как всегда, юркнула в свой угол и нацепила наушники. Потому что так и не научилась спать по ночам, слушая зачарованный голос певца, рассказывающий про златогривого льва, и уже в предутренние часы он снился ей, этот золотой город , из ворот которого выходил этот златогривый лев, помахивая хвостом. 

И просыпалась от того, что отец стоял на коленях у ее постели и просил: 

- Доченька, червонец дай! 

И она давала, и отец, почти выхватив мятую бумажку из ее пальцев, исчезал на несколько дней, а она ездила « зайцем», потому что это были деньги на проездной, и потому , что было тяжелое время, и потому, что ни у кого не было денег, и потому, что одна страна объявила другой экономическую блокаду, и потому, что все были сыты свободой по горло и потому , что так было надо. 

А она опять ездила и искала отца по городу, во всех привокзальных кафе, спускалась в сырые , вонючие подвалы, звонила в чужие двери, стыдилась своего голоса, лица и рук, но находила и везла домой, и контролеры испуганно шарахались от них, а сердобольные старушки уступали место в автобусе. 

И дома отец, освободившись , наконец, от ее цепких рук, кричал, размахивая кулаками перед ее носом: 

- Сука! Как мать...Как твоя чертова мать... сдохнешь без меня, сдохнешь где- нибудь и не найдет никто... Наркоманка обкуренная! 



А она стирала его грязные, замоченные еще с вечера рубашки, смотрела на него из- под спутанной длинной челки, а по утрам несла ему чай, когда мачеха, махнув рукой, уезжала на работу. Она смотрела, как он жадно пьет и как кружка дрожит в его руках , прижималась лбом к его локтю и просила: 

- А давай лечиться, пап! Давай, а? 

Отец, охнув, ложился, сопел, засыпая, а она все сидела на краю кровати и смотрела, как он спит.... 

И я, сжавшись и затаившись, у чужой кровати- на самом краешке, боясь даже пошевелиться, смотрю, как он спит. 

И, осмелев, касаюсь пальцем щеки, осторожно провожу пальцем по волосам, по жесткому, остриженному ежику, все также тихо встаю, занавешиваю шторы и солнце, не хотя, прячется в толстых складках, на секунду задерживаясь в моих ладонях. 

- Не надо,- слышу его голос. – Я люблю солнце. 

Садится, зевает, достает сигареты. 

- Пусть светит, Дина! 



Он умел любить солнце, почти как ребенок, радуясь каждому его лучу, каждому солнечному зайчику, случайно проскользнувшему на стену по утрам. 

И совсем, как я, не любил дождь. Лужи, которые надо обходить, и приходил с вечно промоченными ногами и ругался, беззлобно и тихо, разуваясь в коридоре. Не любил скользкой дороги, черных кошек у колес автомобиля, но обожал горячий кофе и первую, выкуренную натощак, сигарету. 

- Это ты прозаик, - бурчал иногда, - а я люблю жить. 

И мне всегда хотелось этого утра с ним. Этой тишины, незанавешенного солнца, кофе не из пакетиков, анекдотов некстати, блинчиков с вареньем, разговора ни о чем. 

Хотелось этого просто будничного волшебства, когда обыкновенность сменяется необычностью, когда не надо тестировать себя на выдержку, когда просыпается дочь и бежит через комнату в одной пижаме, еще теплая и сонная после ночи, к нам в постель, когда ты обнимаешь обеих и целуешь поочередно, и говоришь так просто и буднично: 

- Мои девочки! 



И к обеду я пеку пирог с мясом, а потом мы едем в аквапарк и , хохоча, несемся на водных горках, и мне не страшно. Мне не страшно, что когда- нибудь тебя не будет. 

И мы будет жить в том моем доме где- то на опавших листьях клена, у реки, со скрипачом под окнами и тюльпанами весной у калитки. А зимой камин- и ты греешь озябшие руки, не раздеваясь, не снимая шарфа и пальто. 

И будет дочь. Еще одна дочь- темненькая, с твоими пронзительными черными глазами, и мы будем звать ее Элечка. 

... отпускать мечту иногда все- таки больно. Очень больно.. 

Больно и неловко , но она не поворачивалась, а так и лежала на неудобной тахте, поджав под себя ноги, обхватив себя за худые плечи. 

Игорь варил чай. 

Он смешивал какие- то травки и вчерашнюю заварку, разливал по литровым кружкам и звал потом из кухни: 

- Иди чай пить! 

И она, наконец, шевелилась, одевала брошенный на пол свитер, натягивала джинсы. На минуту задерживалась у мольберта и внимательно смотрела на полуобнаженную девушку на фоне огромного зеленого яблока. 

- А говорил, голых баб рисуешь,- она обернулась к Игорю, вошедшему с двумя кружками. – Муть какая- то. Даже удивительно, что ради этой жуткой мазни я пролежала тут целый час. Замерзла. 

- Дин, но ведь это авангард, - Игорь сел на тахту, поставил кружки на пол. - Ведь ты друг.. Кого еще я позову сюда. Сама понимаешь..., ради дружбы.. 

- Не надейся, больше в одних трусах я тут валяться не стану. 

- По- моему, это лучше, чем мотаться по городу в поисках твоего батеньки или чтения всякой дряни по зарубежке. 

- Это только ты так думаешь..,- она уже замотала на шею свой длинный, грубой вязки шарф. – Пока, Малевич! ..... 

Но пороге он нагонял ее и прижав к давно некрашенным стенам, целовал долго и жадно, стягивая на ходу шапку и шарф, расстегивая куртку и жилетку. 

- Динка, да что ты, девочка? В самом деле, чего взъелась- то?.. Ну, Динка! 

И ночью оба залезали на крышу, сидели на парапете, свесив ноги , и не боялись высоты. Совсем... 

Совсем и ни сколько. Как в сказке или по – щучьему велению. Но я закрывала глаза и понимала, что хочу его видеть. Вот здесь. Рядом, в кресле или на диване перед включенным телевизором или монитором компьютера. Мне нестерпимо хотелось почувствовать его присутствие. Запах одеколона, смех, голос. Хотя бы где- то за стенкой, в ожидании большего и лучшего, основанного не на фантазии и мечте. 

- Почему, а? 

- Потому что так надо,- он отзывался в тишине воспаленного мозга. – Потому что... 

Потому что знал ответы на все вопросы, но мне казалось, что с каждым днем их все больше и больше. 

Он любил семью и я , толкая его к перилам городского моста, кричала почти задыхаясь: 

- Ненавижу! Ненавижу тебя! 

- За что? – он не уходил и не опускал глаза. 

- За то, что ты есть, за то, что ешь , спишь.. 

- За то, что живу, да? – он поворачивается ко мне спиной. – За то, что живу. 

Но я знаю, что опускаться в ладони, труднее, чем в сердце. Сердце просто остановится однажды, и больше не оживет, а ладони. Я всегда буду помнить ладони. Пахнущие табаком и одеколоном, шершавые от работы, теплые и сильные, что прячу в них лицо и молчу. 

Мне так много надо сказать, а я молчу. 

Я не спорю, не кричу и не зову, я привыкла к молчанию, к тому, от которого сводит скулы и подступает тошнота. 

- Ма, он вернется? – дочь обнимает меня за колени в коридоре. – Вернется? 

Виновато смотрю в ее глаза- голубые бусины, как небо в ладонях. 

- Конечно. 

- Правда? 

- Конечно. Что же ему еще делать. 


Мы садимся на ступеньки, я держу ее на коленях и чувствую, как на колени кладет свою большую лобастую голову старый Джим...... 


<<<Другие произведения автора
(1)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019