Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 192
528/257
 
 

   
 
 
 
Ананьева Алина

Свобода + солнечный свет

Поручения и планы

В Мюнхене, раз случилась оказия, пришлось заехать в штаб-квартиру – хоть и старалась я улизнуть из московского офиса незаметно, поручения догнали. Передать герру Майхеру приглашение для визы (все подписи в наличии, синяя печать на месте), вручить Вольфу-Кристиану веселую мультяшную открытку (московские коллеги поздравляют с рождением третьего ребенка, долгожданного сына), встретиться с Рауфом – поболтать, покивать, поулыбаться по-человечески. Его всего несколько месяцев назад назначили нашим региональным контролером и виделись мы один раз, когда, вступая в должность, он объезжал подотчетные страны. С тех пор все общение по электронной почте. Если бы не встреча в самом начале, я бы легко поверила, что сообщения его генерирует макрос – они приходят ровно за неделю до отчетной даты, донося до меня и восточноевропейских коллег советы и пожелания касательно составления очередного пакета отчетности.

Кёнигинштрассе нахожу без труда, а вот с нужным номером возникают проблемы. Здания на улице Королевы невысокие и длинные, таблички попадаются редко, да и те чаще обозначают не номер дома, а корпус. Латинской буквой. Я даже не понимаю, в каком направлении двигаться. Нашей штаб-квартире в этом районе принадлежит около дюжины зданий, а самые большие из них еще и на секции разделены. Поди тут разберись!

Пробираясь между хорошеньких разноцветных автомобильчиков, то и дело замедляю шаг и украдкой любуюсь. На большинстве, конечно, знаменитый сине-белый логотип - «пропеллер» - это же Бавария! Впрочем, BMW здесь совсем не похожи на московские: солидных длинномеров спокойных цветов почти нет. На здешних улицах такой не припарковать, да и прожорливы они, а в Европе бензин нынче дорог. Мюнхенская автомобильная мода диктует кричащие цвета и более чем скромные размеры, вплоть до крытых мотороллеров. На дружелюбных глазастиках – винтажная хромированная отделка, а за суперсовременным дизайном более хищных малюток с одного взгляда угадываются двести лошадей.

Утомившись прокладывать путь в замысловатом лабиринте (читай: вдоволь насмотревшись на весь этот автомобильный караван-сарай), я наконец сдаюсь. Звоню в ближайшую дверь со знакомым логотипом на вывеске и спрашиваю помощи на ресепшн. И надо же – я почти у цели, мне в следующий вход. Искомое здание небольшое и добротно-старинное. Рядом с массивной входной дверью резного дерева нет ни надменной холодности электронных замков, ни переговорных устройств. Внутри – темная лестница и где-то над ней манящим светом мерцает окно рецепции. Молодая женщина предупреждена о моем приходе, и уже попросила меня встретить. Герр Майхер не заставляет себя ждать: спускается по парадной мраморной лестнице, приветствует своей обычной натянуто-нервной улыбкой. Похоже, не знает, что со мной делать. А в Москве-то как смотрел, как смотрел! Немало тягостных часов провели мы вместе, когда, полный энтузиазма, он приехал в Москву во всем разобраться. Он задавал вопросы – я отвечала, он просил уточнений – я пыталась объяснить. Он не понимал и злился и нервно крутил прядь тонких каштановых волос. Призывая все свое терпение, я нервно крутила пальцами свой локон. В этой общей привычке Майхер учуял прямое указание на родство душ или чего-то там еще и записал меня в объекты повышенного интереса. Ну, так вот она я! Вся в распоряжении – а он даже не придумал, чем меня развлечь. Да не надо мне ничего, вот только передачи раздать и – с богом, зря волнуется. Поздороваюсь, сориентируюсь и убегу в летний день.

В три быстрых взгляда сканирую офис: окно выходит на парк, из трех столов только на одном свежие признаки жизни, большая часть папок убрана в стеллажи. Получается, сегодня на работе из всего отдела только Майхер? Вольфа-Кристиана не видно – ну конечно, он взял несколько дней отпуска, чтобы побыть рядом с женой и новорожденным сыном. Третий ребенок. Дождались: мальчик!

Михаэль, в конце концов, успокаивается, усадив меня – я попросилась сделать пару звонков – за рабочий стол Вольфа-Кристиана. Огромный разлинованный планер-блокнот под локтями в век компьютерных технологий выглядит то ли старомодно, то ли эксцентрично, но вполне соответствует неторопливой основательности старинного здания. Дорогие сердцу фотографии. Вот жена в куртке и шарфе на корточках у кромки моря, кажется, Балтийского. Красивая, юная. Вероятно, фотография сделана в самом начале их отношений, от Вольфа слышала, что познакомились они студентами, в Гейдельбергском университете (этот городок мне скоро предстоит посетить). По фото видно, что был ветер и немного пасмурно, но девушке уютно внутри мохерового шарфа и особого ореола влюбленности, такого заметного посреди недовольного дня. А вот обе девчонки, дочки, улыбаются во всю душу. Знаю, что старшая характером удалась в отца, вдумчивая и осмотрительная. А младшая – вся в маму: взбалмошная, склонная к риску и любопытная на все новое. Вспоминается недавний разговор с Вольфом – московским утром, в кафетерии наспех, эспрессо торопливыми глоточками. Вольф-Кристиан рассказывает о том, что слегка преждевременное появление на свет второй дочки нарушило взлелеянные им с женой отпускные планы. Незадолго до окончания беременности они собирались посетить Танзанию, а на случай плохого самочувствия будущей мамы зарезервировали план «Б» - поездку в Андалузию. Но не успели – потратили весь отпуск на памперсы и бутылочки. Родственники едва уговорили молодых родителей не называть дочку – Танзания. Или Андалузия. Жаль, классно вышло бы – ярко и красиво, индивидуальность с пеленок. Точнее, с памперсов. Не зря же имени придают почти мистическое значение – дескать, оно черты характера определяет и наклонности, и судьбу. Кстати, они далеко не первые, кому пришло в голову назвать человека по подобию страны: Израиль и Георгий (1) (Georgia) – вполне консервативные примеры. Есть и более экзотичные: Азия Ардженто – могла ли итальянская девчушка с таким именем и папой-режисером впридачу не стать кинозвездой? Или вспомните молодого Африку из «АССЫ» Сергея Соловьева, культового фильма эпохи перестройки?

Открытку с поздравлениями я положила на столе, рядом с семейными фотографиями Вольфа. По телефону договорилась с Иришкой, где и когда встречаемся. Предупредила Рауфа о своем приходе. Положила на место карандаш Вольфа. Поправила планер.

Рауф элегантен, как всегда, и рад встрече, тоже как всегда. Разговор клеится, неторопливо прогуливаемся по пустынным коридорам. Вот его кабинет, вот немногочисленные достопримечательности конторского интерьера. Минимализм. Мы в том самом огромном здании, на ресепшн которого мне помогли отыскать офис Майхера. Рауф следит за моим настроением и не дает мне утомиться от разговора на рабочие темы. Да есть ли вообще смысл толковать о делах, если собеседник то и дело забывается в потусторонней улыбке и непроизвольно постукивает по мраморному полу разношенной изумрудной кроссовкой? За окнами через узкую дорогу – Английский сад, ручей, сочная трава вокруг беседок, солнце – такой соблазн подремать на травке после беспокойной ночи.

Оставив рюкзак у привратницы, перебегаю дорожку, отделяющую офисные строения от Английского сада, обобщить отпускную стратегию и проработать тактику. В сон клонит меньше. Яркая зеленая плоскость у самого горизонта энергично приподнята башнями Frauenkirche, слишком похожими на две литровые кружки, доверху наполненные вспенившимся пивом. И все же: два часа в полудреме, под лекции шмелей и запах стриженого газона.

К моменту встречи с Иришкой, подругой со студенческой скамьи (точно, лекции друг другу давали списывать), я уже знаю, что завтра поеду автостопом. Впервые в жизни. Правда, в конце девяностых мне пару раз довелось воспользоваться услугой Mitfahrzentrale - агентства, сводящего вместе водителей и пассажиров. Водители обращаются, как правило, за тем, чтобы на бензине сэкономить и сменщика для длительной поездки заполучить, а для пассажиров в Германии это самая дешевая и рациональная возможность попасть из одного крупного населенного пункта в другой. Mitfahrzentrale неплохо организована: удобная филиальная сеть (до сих пор помню, что в Берлине их офис следует искать на станции метро Alexander-Platz), размер комиссионных и плата водителю для каждого маршрута зафиксированы, в базу данных заносятся номера машин, паспортные данные водителя и пассажиров, все ради взаимной безопасности.

Какие-то риски, конечно, остаются: в тот раз на пути из Берлина в Мюнхен мне досталось место в микроавтобусе; пассажиров было человек семь; неподалеку от Нюрнберга нас остановили для проверки паспортов и у двух пассажиров документы были не в порядке. Подозрительных отвели в участок. Прошло часа полтора, прежде чем женщину отпустили, и она продолжила путь вместе с нами. А вот мужчину местная полиция задержала. Впрочем, случай почти невероятный – проверка паспортов посреди Баварии!

С автостопом же, на первый взгляд, все еще страшнее и, тем не менее, он чрезвычайно популярен среди европейских студентов. Думаю, я бы все равно не отважилась, если бы не красочные, подробные рассказы подруги, студентившей в Европе, и не полученные от нее четкие инструкции, что и как следует делать. Порывшись в Интернете, я распечатала карту Южной Германии и маркером отметила нужные трассы. Остается обнаружить поток машин, которые двигаются в необходимом мне направлении. Места пересадок буду согласовывать, показывая водителю отмеченный на карте маршрут. Меры предосторожности? Слабое место. Разве что уверенность в себе, блиц-оценка мотивации и натуры водителя, и тот факт, что все мои германские друзья подробно информированы о моих планах.

Однако автостоп – это шанс встретить людей, с которыми ни за что не познакомишься в обычной жизни. И еще автостоп – это такая проверка, своего рода лакмусовая бумажка: готов ли ты в один момент покинуть купол своего привычного панцирного мира, на создание и обустройство которого ушли годы. Способен ли совладать с неопределенностью?

Ира к идее отнеслась с восторгом, но мужу-французу попросила не говорить – переживать будет, а то и отпускать побоится. Домашний ужин – салатик, ребрышки на гриле и, конечно, белые сардельки. Это Мюнхен. Ассортимент сыров на десерт – это Франция. Русская нота – «Покровские ворота» на DVD-плеере (конечно: «Я вся такая внезапная, такая противоречивая вся!»). Знакомые всему миру раскладные диваны (IKEA), солидный антикварного вида стол, изящные барные табуреты и резная марокканская тарель. Знакомая вещица! Вот что скажу: в Агадире не покупайте, у водопада можно сторговаться втрое дешевле. Очарование космополитского фьюжн. Вечер течет незаметно – смотрим фотографии, обсуждаем новые увлечения, штопаем жизнеописания общих друзей. Пошуршали картой, чтобы определить место, где я буду завтра искать свой поток машин. Подходящая станция метро, станция пересадки. Чистить зубы и спать.

Автостопом по Баварии

Утро в метро отрезвляет. Поезда приходят с точностью до минуты (висит расписание), но редко. Рационально выстроить свой путь и при этом не опоздать – в Германии это гимнастика для мозга, виртуозное искусство и дурная привычка одновременно. Под Иришкину диктовку запоминаю названия и основные ориентиры на пути.

Выхожу из метро на дорогу, последняя станция, где-то поблизости - выезд из города. Минуты две собираюсь с духом, вживаюсь в роль. Выбираю место, с которого буду наиболее заметна для моей целевой аудитории. Итак: лицо попроще, улыбочку пошире, вытянуть правую руку и старательно отогнуть вверх большой палец.

Несколько минут вообще ничего не происходит. Машины едут плотным потоком (это плюс, моя реклама попала в прайм-тайм), несколько раз сменяется светофор – и ни одна душа около меня не притормаживает. Избалованная Москвой, где любая «тачка» (автомашина) может остановиться и подвезти, не гнушаясь сотенкой-другой за услуги, я не могу скрыть разочарование. Хорошо, что движение в Германии оживленное. Забегая вперед, скажу, что по моей небольшой, но показательной статистике, остановиться решает только один из тридцати-сорока водителей. В основном, потому что когда-то сам передвигался автостопом.

Зато смотрят все – и с большим интересом. Не улыбаются при этом, не кивают приветливо, а внимательно изучают - как маргинальное явление, как одиноко стоящую на открытом пространстве особь женского пола, как, наконец, представителя редкого вида попугая трехголового. Нация хладнокровных ученых-наблюдателей. Берегут окружающую среду и не вмешиваются в окружающую жизнь.

На заметку глобалистам: вот идея, как опровергнуть любое нытье противников глобализации о том, что, дескать, теряется национальная самобытность, стираются культурные различия. Надо обобщить невербалику уличной жизни. Пусть какое-нибудь исследовательское агентство направит в якобы глобализированные столицы «десант» из не менее глобализированной молодежи. Пусть дюжина ребят и девушек пройдут по улицам Токио, Нью-Йорка, Каира, Москвы, Бангкока, Мюнхена, Милана, Лондона… Задание можно сделать похожим на спортивное ориентирование, только вместо компаса и карты, здравый смысл и контакты с местными жителями. Интересно, что сообщат участники эксперимента о жителях каждого из городов?

Представляете, сколько межнациональных браков должно состояться и сколько поколений смениться прежде, чем во взглядах финских мужчин появится арабская липкость! Прежде, чем скромные, притихшие итальянцы пройдут неведомыми им доселе лабиринтами рефлексии и самокопания, так хорошо знакомыми жителям северной Европы!

Мэтры экономической науки утверждают, что глобализация – это процесс распространения информационных технологий, продуктов и систем по всему миру, несущий за собой экономическую и культурную интеграцию (2). Однако что же получается? Весь мир уверовал в Dirol и Orbit после еды, добрая часть человечества затягивается Marlboro, пишет sms, нажимая кнопочки на аппаратах Nokia и Siemens, запивает спрайтом и кока-колой – но к пресловутой «экономической и культурной интеграции» человечество по-прежнему относится со скептицизмом и недоверием. Сама слышала от итальянцев страшное по своей искренности мнение, что глобализация грозит им кулинарной катастрофой – воцарением кошмарной американской пиццы!

Остановился небольшой изумрудный фургончик – вот он, мой первый Trampfahrer (3)! Налепив улыбку в пол-лица, выдаю на-гора витиеватую фразу по-немецки. С извинениями, водитель сообщает, что, увы, ему очень жаль, но он ничем не может помочь – ему не по пути, и вообще, дескать, вся эта сторона дороги едет в центр. Понуро перехожу улицу. Поток орнитологов наблюдает с глубочайшим интересом.

Водителя зовут Финт. Он без умолка трещит по мобильному телефону; параллельно сообщает мне, что на работу встает в полпятого, зато уже в девять утра свободен; спит по четыре часа в сутки, а пять недель назад переселился к любимой девушке. С ним я попала в славный город Аугсбург.

На главной площади города воркуют голуби, подают восхитительный капуччино и пекут нежные пирожные из творога и черники. За маленькие столики то и дело присаживаются фрау в пастельных шляпках, в три глоточка выпивают свой первый кофе и убегают навстречу рабочему дню. Позже они улыбаются мне из-за прилавков маленьких магазинчиков, городского туристического офиса и из окон серебристых автомобилей.

Интересно, есть ли статистика, сколько машин в автопарке Европы имеет светло-серебристый цвет? Пальцем в небо, предположу, что доля таковых – процентов шестьдесят или семьдесят. Помните, на заре XX-го века Генри Форд изрек следующее: “Any customer can have a car painted any color that he wants as long as it is black.” (4) Так вот, серебристый – это черный XXI-го века.

Погода не рутинная: ливень и солнце сменяют друг друга каждые двадцать-тридцать минут, я отчаянно ищу в небе радугу, в чистеньких лужах купаются сиреневые голуби, а туристический офис каждый раз любезно выдает мне новый план города взамен промокшего. Один дождевой натиск я переждала под деревянным навесом на цветочном рынке. Почуяв другой, нырнула в местную «блошиную» комиссионку.

Не соображу, как лучше назвать это заведение: по мне, так и «сэконд-хэнд», и комиссионка чересчур отдают экономным ведением домохозяйства, смешным покроем и ароматом «антимоли». А вот «блошиный рынок» - это иное, это означает горы всякой ерунды, в которых можно откопать нечто бесценное, причем чаще всего бесценное исключительно для тебя: перламутровые пуговицы, несимметричный набор фарфоровой посуды с благородными трещинками на стеклянной глазури – четыре чашки, восемь блюдец и сахарница, которую в отсутствие крышки следует назначить вазочкой. Мне нравится считать, что эпитет «блошиный» появился не в честь толпы мелкой паразитирующей живности, а в честь той единственной, уникальной блохи, которую когда-то подковал тульский мастер Левша. Или его зарубежные коллеги.

В аугсбургском «блошином» магазинчике я потратила целых два евро. За первый я приобрела белоснежный платок из нежного хлопка, обшитого по краю золотистым бисерным кружевом. Платок этот, вероятно, так никогда и не покинул корзины для рукоделия местной мастерицы - не хватило нескольких сантиметров бисерного кружева, чтобы замкнуть окантовку; а мне этот странный разрыв показался очаровательным, как мушка на щеке у красавицы. За второй евро я выменяла батистовый носовой платочек с тончайшей вышивки букетом – сувенир для мамы. Живет сейчас у нее салфеточкой на моем школьном магнитофоне.

При перемотке фотопленка зацепилась каким-то заусенцем за корпус и – засветилась. Такие кадры пропали! Чего стоил один только тощий сумасшедший соотечественник в разноцветном пальто, который на разные лады декламировал:

- Да чего ты деревья снимаешь! Меня! Меня снимай! – и изгибал бедро как бывалая супермодель.

Заряжаю новую пленку и заново пробегаюсь по городу мимо особо понравившихся натюрмортов. Как в школе учили: «повторенье – мать ученья». Когда посреди одного из бульваров замираю в позе сакуры и пытаюсь сфокусировать объектив, слышу, как говорливым плотным кольцом меня окружает стайка школьников. Напрягаюсь. Мысленно торопя щелчок затвора, прокручиваю в голове сценарий, как сейчас поднимусь, окину всех строгим взглядом и отвечу красиво и язвительно, так то поставлю на место всех маленьких насмешников. Отрываю глаз от объектива – и вижу, что самая шумная баловница стоит рядом, уставилась на орхидею, вышитую у меня на брюках, и протягивает крепко сжатый кулачок. «Ага, насекомое поймали противное!» - мелькает догадка в моем подпорченном школьным прошлым сознании. А вот и не угадал Штирлиц: девочка подарила мне оливково-зеленый стеклянный шарик с фигуркой ската внутри.

- Это Вам!

- Ух ты, кто это?! За что? Спасибо...

Возможно, у них просто не принято ловить насекомых.

Послеобеденный автостоп свел меня:

· с бравым велосипедистом-любителем. Шутка ли, каждый год он с друзьями проезжает на велосипеде от Аугсбурга до озера Гарда в Италии, а это километров пятьсот по горным дорогам. Чтобы подхватить меня, он развернулся с противоположной стороны дороги (я опять ошибочно стояла на стороне, по которой машины въезжали в город). В машине – куча разноцветных проводов и красивого инструмента. Лего для взрослых мальчиков. Уже тридцать пять лет, как он работает на Deutsche Telecom. Мне, иностранке, он снисходительно и не без гордости поясняет: «Вы должно быть уже видели наш логотип цвета magenta». Конечно, видела – я уже сутки в Германии!

· с преуспевающим конструктором мюнхенского бюро по автодизайну. Пару лет назад это бюро приобрел известный итальянский автоконцерн – а ведь мы, наоборот, привыкли ругать немецкий и восхвалять итальянский автомобильный дизайн. Есть, над чем задуматься. Автоконструктора отличал оригинальный вкус – цвет его «Альфа-Ромео» был не серебристым, а платиновым – и нежная любовь к информационным технологиям. Я вздрагивала каждый раз, когда бортовой компьютер начинал бубнить свои соображения касательно маршрута или дорожных правил, а потом сам себя прерывал радиосводкой о пробках на дорогах.

· с двумя веселыми призывниками, которые, на мой взгляд, проявили совершенно нетипичную для тинэйджеров заботливость и логистическую смекалку, предложив мне доехать до Ульма, откуда один из них продолжил бы свой путь на машине, а второй помог бы мне сесть на нужный поезд. Мой сопровождающий должен был проконтролировать, чтобы я не перепутала станции и вышла в Эсслингене. Jamaican in New York? Я ощутила себя в шкуре бравого старичка-ветерана или молодящегося профессора, которому привлекательная девушка уступает место в троллейбусе. Ни за что. Danke schon! (5)

· и, наконец, с родившимся в Германии турком по фамилии Гурзуф. Его семья имела грузинское происхождение и двести лет назад владела имением на Черном море. Турок гордо именовал себя грузином, несмотря на то, что только слышал о Грузии от бабушки и прилежно, слово за словом, выяснял, что нового о своей исторической родине он может почерпнуть из моих скромных познаний. Поиски указанной в адресе улицы заняли минут сорок, включая опрос местных таксистов на вокзале, вежливый диалог с пожилой фрау и приведение в задумчивый ступор шофера стоявшего у чистенькой обочины грузовика. Герр Гурзуф доставил меня непосредственно до крыльца искомого дома (эффект завершенного действия), сказал бодрое «tschuess! (6)» и уехал, не оглядываясь.

Длинная деревянная лестница к замку на горе, красные крыши и каналы. В Эсслингене идет дождь, салатовыми заплатками тянутся к солнцу виноградники, а в евангелической церкви проходит выставка авангардного искусства. Вознесшись над тихим городом, по железной балке, словно по канату, оступаясь и балансируя руками, шагает вечный железный романтик.

С Сюзанной и Ханнесом мы радостно толпимся и толкаемся на мансардной кухне. Ведем торопливый птичий разговор на смеси русского, немецкого и чешского языков; в дружеском кругу не тратим усилий на перевод, а так - на каком языке мысль в голову пришла, на том и говоришь. Русский они еще в школе учили, что, пожалуй, не совсем обычно на юго-западе Германии. Благодаря чешскому языку мы познакомились: Сюзанна и я оказались в одной группе по чешскому, когда приехали в Прагу на двухсеместровую стажировку. После трех лет немецкого в аудитории и по старым учебникам я отчаянно мечтала общаться с настоящими немцами, носителями живого, современного немецкого языка. По счастью, наши интересы совпали – Сюзанна и Саша, мои одногруппники из Германии изучали, наряду с чешским, русский язык. Мы чудесно провели несколько месяцев в Праге, покрыли своими короткими вылазками всю Восточную Европу. Для меня это была объективная необходимость: чтобы оформить документы на долгосрочное пребывание в Чехии, мне не хватило свидетельства о рождении – не догадалась взять с собой – и приходилось каждые тридцать дней навещать границу ради пары новых печатей, о выезде и въезде. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы оценить развлекательный потенциал этой необходимости. Группа поддержки собиралась человек по пяти. После всех приключений и непростых ситуаций, пожалуй, мы остались друзьями на жизнь.

Сюзанна варит Mauletaschen (гигантские плоские пельмени размером с ладонь) из соседней мясной лавки. Ханнес мешает Apfelschorle. Кстати, очень рекомендую этот напиток для жаркого дня: полстакана яблочного сока, полстакана минеральной воды с газом, утоляет жажду и не слишком сладко. Но если жажда утренняя, лучше примите напиток, который я по доброй памяти называю «тайским лимонадом»: выдавите в стакан минеральной воды один лайм или половину лимона и добавьте сахар; заодно проснетесь. Я общаюсь с любимыми друзьями и жадно поглядываю в сторону их огромной многоязычной библиотеки. Эх, будь у меня пару свободных месяцев!

Диаконическая станция и смысл жизни

С утра Сюзанна рассказывает о своей новой работе. Это ее первая «настоящая» работа после университета – полный рабочий день и в соответствии с дипломом. Сдав последний экзамен на диплом теолога, Сюзанна рассудила, что ее университетская учеба чрезмерно затянулась и приняла решение не тратить дополнительный год за получение языковых дипломов – по чешскому и русскому – а занять предложенную ей вакансию викария в одном из лютеранских приходов Эсслингена. Читать литургии, общаться с прихожанами, навещать больных, утешать осиротевших, работать на диаконической станции. На двери висит ее парадная ряса – черный блестящий плащ (материал похож на прорезиненную ткань) с белыми ленточками у шеи.

Диаконическая станция - новое понятие в моем личном толковом словаре. Мы обсуждаем, как правильно перевести этот протестантский термин с немецкого языка на русский. Сюзанна считает, что дословно, а у меня в голове крутится единственная ассоциация с подобным русским словосочетанием - «дьякон, дьячок». В русских дореволюционных книгах так называли низших церковных служителей. Пока готовится спагетти с лососем и лимонной заправкой, Сюзанна подробно объясняет, что стоит за словами «диаконическая работа». Цель этой деятельности - обратить внимание и усилия прихожан на проблемы обездоленных сограждан; чаще всего речь идет о сиротах, умственно отсталых детях, престарелых и инвалидах. Задачи - мотивировать жителей на активную помощь и заботу, давать толчок организации соответствующих мероприятий. Социальная работа? А как же воспитательный аспект, религия и забота о душевном покое? Я соглашаюсь, что надо переводить дословно: в современном русском языке хорошее соответствие найти не получается.

Беседа о диаконической работе, о профессиональных функциях евангелического пастора (викарий – практикант, обучающийся работе пастора) наводит меня на размышления о смысле жизни. Не в философских понятиях, а с самой, что ни на есть прагматической точки зрения. До пенсии нам остается лет по тридцать, в году примерно 250 рабочих дней, значит, еще 7000-7500 раз по звонку будильника мы будем просыпаться на работу, варить утренний кофе, поджаривать тосты. Сможем ли мы радоваться каждому новому дню? Торопиться ему навстречу, с улыбкой встречать сослуживцев и клиентов, с нетерпением открывать электронную почту, предвкушать начало и окончание очередного проекта.

Или сломаемся на полпути, загипнотизированные рутиной, запутавшиеся в карьере и в личной жизни, задушенные надуманными проблемами и мелочными заботами?

Что поможет нам не потерять цельность и цель?

Рабочие часы Сюзанны день ото дня отличаются. Иногда трудовой день может начинаться в 11 утра и длится всего 2 часа, зато в другие дни, включая выходные, точнее, особенно в выходные, приходится работать с раннего утра до позднего вечера. В список должностных обязанностей входят самые разнообразные виды деятельности: проведение службы, сочинение проповеди для литургии, моральное сопровождение тяжелобольных и умирающих, написание статей и эссе, дающих пищу для ума и души прихожан, и так далее. «Так далее», как правило, зависит от личных взглядов пастора-руководителя и от вкусов прихода. Это может быть организация международного молодежного форума в Праге или создание диаконической станции в белорусском городе-побратиме. Пастор должен быть высоко образован, чуток, крайне трудолюбив и владеть недюжинными навыками в области тайм-менеджмента. В жизнь людей, живущих рядом, работа пастора привносит смысл и, возможно, лечит от одиночества.

Нашпигованная мыслями о мотивации и морали я ухожу бродить. Сюзанна отвозит меня в центр, дает рекогносцировку и быстро уезжает; ей предстоит провести несколько часов на похоронах; Ханнес готовит статью для научного журнала. Я любуюсь фасадами и готическими шпилями, мудреными старинными вывесками и яркими мазками современной культуры поверх. По узкой деревянной лестнице-тоннелю поднимаюсь на гору – там прекрасный вид и фамильный замок; и облака не так скрывают чересчур скромное солнце. Книжка в руках, тихий фонтан и скамейка – проныра-ветерок крадет мои заботы себе на забаву, а я соскальзываю в сон. Проснулась – вот книжка Сюзаннина на камне у скамейки; вот сумка с фотоаппаратом под головой; и только на шее не хватает чего-то – платок, мое вчерашнее «блошиное» приобретение, исчез. Нет ни под скамейкой, ни в среди стриженых кустов по соседству. Исчез. Улетел! Красть тут определенно некому. Унесся вместе с ветром!

Прикидываю возможность последнего с точки зрения физики. Ткань легкая, тут и думать нечего, эдакий маленьких парашют… Парашют? Именно – по краям-то бисерное кружево, оно пригвождало бы всю конструкцию к земле при имеющейся скорости ветра. В крайнем случае, платок могла поднять порывом и швырнуть вверх… или вниз? Внимательно осматриваю окрестности, вызывая образ пронзительного белого пятна. Ни водоема рядом, ни не просматривающихся насквозь деревьев. Как сомнамбула, накручиваю все более широкие круги вокруг скамейки. Один, другой, третий. Почему этот предмет решил исчезнуть? Что бы это значило? Мысли в голову лезут судьбоносные и сюрреалистические, под стать ароматному летнему воздуху и хитрому ветерку. Все, прекратить - ухожу.

Действительно, ушла. Даже начала спускаться по деревянной лестнице. И тут что-то заставило меня вернуться, подойти еще раз к той скамейке. Платок, пушистый белый котенок, сама покорность, ждал меня, свернувшись под скамейкой. Привет, наваждение.

Наутро второго дня мы прощаемся с Сюзанной и Ханнесом на вокзале. Ничего страшного, не успеем заметить, как пролетит время, и мы снова увидимся. То Сюзанна повезет по России пожилой автобус с туристами «Biblische Reisen» (7). То Ханнес на пару месяцев обоснуется в московском архиве, выискивать любопытные документы для своей диссертации по истории БАМа. А то вдруг душевная склонность сразу их обоих в Россию заманит – навестить семью из деревни Семибратово, где Сюзанна целый голодный 1994 год учила русский, проехаться по Транссибирской магистрали, погулять по Питеру. Или – как знать – меня восточным ветром занесет в их очередную резиденцию.

Давно, в детстве, я наблюдала за папой, который с увлечением резал и обрабатывал неброские булыжнички, споласкивал чумазые кусочки в водяной каменной взвеси и подавал мне – вот аметистовый кабошон, вот аквамарин, сверкающий сотней граней «чистой воды». На листах из моего альбома для рисования папа чертил витиеватые узоры, наклеивал на них серебряную проволоку, несколько раз касался огненным язычком из сопла газовой горелки и сворачивал в кружевные перстни. В реторте с серной кислотой серебро становилось почти белоснежным, и трафаретные треугольники копоти смотрелись на нем особенно эффектно. А блеклая пыль, извлеченная из крохотных баночек, превращалась в разноцветные эмали…

Вот тогда-то и воображала я, что жизнь – это не законченная пока еще диадема, которую мне, как заправскому ювелиру, предстоит украсить драгоценными камнями. Бриллианты – мои друзья. Много небольших, искусной огранки: поворачиваешь диадему – то один, то другой вспыхивают яркими искрами. Они появляются в моей жизни из ниоткуда и сразу чувствуют себя в ней как дома. Совершают что-то очень важное и своевременное – дают совет, оказывают неотложную помощь, приносят себя в жертву или делят со мной невозможно большую радость – и пропадают, как только экстремум пройден. Увы, или к счастью, вместе мы не очень длинный путь успеваем пройти. Есть бриллианты огромные, чистые и сверкающие; такие умножают свет в тысячу раз и освещают жизнь от горизонта до горизонта, от близких до самых дальних уголочков. С такими идешь по одной дороге, рука об руку, не уставая любоваться тем, как сущность их играет и переливается всеми гранями. Попадаются и интроверты-алмазы – секрет их огранки до поры до времени мне неведом. Жемчужины – это случайные встречи, случайные люди: улыбнулись, перекинулись парой слов и разошлись-разъехались; впрочем, свет этих встреч мерцает и вспоминается мне еще много лет после.

С утра «рассупонилось солнышко, растадакнуло свои лучи по белу светушку». На центральном вокзале Штутгарта Ира и Тьерри из Мюнхена едва не опаздывают на пересадку, но все в порядке, мне удается задержать поезд! Спустя несколько дней мне за это воздастся. Ира уломает авиакомпанию «Сибирь» продлить время посадки на рейс, пока я буду преодолевать четыре форс-мажорные пересадки на пути из Вероны в Мюнхен. Об этом мы еще не догадываемся. Поезд бесшумно несет нас в Гейдельберг.

Я потеряла свое сердце в Гейдельберге (8)

Что еще добавить? Процесс этот начался давно. Беспечно и весело, я раздавала свое сердце друзьям и возлюбленным – чего ж жалеть, его становилось все больше. Я оставляла его частицы между книжных страниц и в глубине фотографий, прятала в цветочных лепестках, в аромате медовых сот и свежескошенной травы. Кусочек за кусочком, я теряла сердце в колодцах пражских улочек и в Центральном парке Манхеттэна, в прозрачной бирюзовой глубине Плитвицких озер и в волнах Сиамского моря, на вершине горы Сигирия и под сенью вековых деревьев в старом кампусе Принстонского университета. И вдруг, многие из этих кусочков я обнаружила в Гейдельберге: звонкие мостовые и арочный силуэт моста через реку Некар. Атмосферу старинного университетского города и тонкие ароматы венского кафе. Свежесть Дороги философов, огромного и удивительно беспомощного птенца кукушки, выпавшего из гнезда (победа слабых? или к орлятам подкинула глупая мамаша?), нереального размера улитку (ее портрет теперь живет у меня на кухне) и чувство бесконечной свободы на башне кельтского монастыря.

На одном людном перекрестке волнами извивается невысокая стена из деревянных «кирпичиков», поставленных в шахматном порядке ряд за рядом. Жители города и студенты протестуют против войны в Ираке – на каждом кирпичике нацарапано имя, дата, иногда фраза.

Я брожу по новому старому городу со старыми новыми друзьями и торопливая моя, любопытная жизнь податливо заворачивается в лаконичную спираль. У дома на набережной в каждом окне полдюжины выпуклых стекол – во-первых, красиво, во-вторых, занавески можно не вешать, все равно любопытные увидят за стеклом только до неузнаваемости искаженные цветные пятна. В глубине изумрудной аллеи - биотуалет с круглым окном-иллюминатором (!) выставляет напоказ оранжевые бока, разукрашенные граффити. На стене дома в переулке углем нацарапана огромная надпись:

Freiheit + Sonnenshein = GlUck (9)

У моста раздает туристам удачу лоснящийся на солнце медный гиббон. Под мостом одна за другой исчезают узкие стрелы байдарок с университетскими командами по академической гребле. На лодочную прогулку соблазняемся и мы: Тьерри и Юлиан на веслах, мы с Иришкой – пассажиры. Из-под весел брызжет сочными каплями солнце. В фарватере, в надежде на еду, отчаянно гребет утка. В зеленовато-прозрачной воде крохотными пропеллерами мелькают ее рыжие лапки. Когда плывем обратно (увы, пора: через полчаса отходит поезд, на котором Ира и Тьерри намерены вернуться в Мюнхен), путь к пристани преграждает гневно шипящий лебедь-папа – всего в нескольких метрах под присмотром мамочки пасутся его гадкие утята.

Платформа, прощальные объятия с поцелуями «по-русски» - по три раза, а не по два, как в Европе. Тьерри отсчитывает поцелуи вслух.

В Хайдельберге – университетская клиника, пациенты и работа, в Людвигсхафене – квартира, соседи и досуг. Место, приятное для жизни во многих отношениях – вон, и Хельмут Коль там после отставки обосновался. Выпутав красный «форд» (приятель, талантливый русский ученый оставил, уезжая в «американскую мечту», закрепленную трудовым контрактом) из клубка хайдельберских улочек, Юлиан вскакивает на непривычно широкий автобан. Спохватывается:

- Ты, наверное, хочешь на велосипеде покататься? Я тебе велосипед из подвала достану. От нашего дома недалеко до озера, я нарисую маршрут.

Вот это да! В самую точку попал. Да я мечтать не смела, что такая возможность представится! Давненько я на велосипеде не ездила, с самой Америки, наверное. Там – в Принстоне и окрестностях – это полноценное транспортное средство. Можно на работу, можно в супермаркет, в гости, на прогулку, можно даже в соседний городок. А в Москве велосипед – не средство, а скорее, препятствие для передвижения: по городу велосипедных дорожек нет, расстояния слишком большие, а если как бы удовольствия ради, в парке или лесу – так это удовольствие сомнительное. Тащить велосипед в дальние края, чтобы часок-другой на нем покататься? Проще ролики в багажник кинуть, благо асфальтированных парковых дорожек в черте города предостаточно.

Географический кретинизм входит в число моих несомненных достоинств. Особенно после «спагетти болонез» («О! Макароны по-флотски!» - догадалась воскликнуть я, увидав, как Юлиан ломает на тарелке спагетти и аккуратно выкладывает в сковороду мясной фарш) и двух бокалов итальянского вина. Отчаявшись с трех попыток объяснить мне маршрут, Юлиан плюнул на домашние дела и пошел в подвал за вторым велосипедом. Лена, жена его, в ответ на приглашение только помотала головой и с видимым облегчением (часа два никто не побеспокоит!) удалилась в свой «кабинет» – комнату, заваленную толстыми справочниками и прочими материалами для подготовки к экзамену на звание юриста.

Озеро – подрумянившийся блин – скворчит и плюется солнечными бликами. Ласковое предвечернее солнце играет в прятки за деревьями. Сидим у самой воды, рядом куртки, велосипеды. Рассматриваем полкило фотографий. Рассказываю про Сюзанну и Ханнеса, про их огромную библиотеку и смысл жизни. Говорим о науке и научных конференциях, о личных победах, о разочарованиях. Обсуждаем медицину и мотивацию.

Юлиан встает в 6:30, когда для завтрака еще нет аппетита, да и каждая минута более ценна для сна, чем для еды. Каждые вторые выходные тоже проходят на службе, хотя и в сокращенном варианте. Работа в университетской онкологической клинике требует глубоких профессиональных знаний и развитых психологических навыков. Чуткость и сострадание, умение управлять настроением пациента и его близких, способность сохранять трезвый рассудок при принятии решений, когда на кону порой стоит человеческая жизнь. Существует и научный аспект работы, крайне важный в области медицины, методы которой ежедневно совершенствуются, а то и кардинально изменяются: участие в исследованиях, сотрудничество с бывшими коллегами из лаборатории, посещение медицинских конгрессов, статьи, доклады. Труд врача-онколога дает шанс на жизнь десяткам пациентов клиники, а, может быть, как ни громко это звучит, всем людям, ставшим жертвой «чумы ХХI века».

Впервые я увидела его на ДЭС. Детская экологическая станция могла бы заменить и учебу, и продленку, и спорт, и компанию друзей. Если честно, чаще всего она заменяла последнее. В тот раз мы, младшие, носились по комнатам, паковали суп в пакетиках, тушенку и сгущенку, сачки для лягушек, тетрадки и чашки Петри для опытных образцов глины. Прилежно, не отвлекаясь на общее шумное веселье вокруг, которого было на порядок больше, чем реальных приготовлений, Юлиан зашивал длинный порез на ярко-розовой палатке. Детская экологическая станция собиралась в «экспедицию» - на целую неделю, на другой берег реки Оки. Все палатки были обычные брезентовые, оливковые или болотно-зеленые, и только эта, «хозяйственная» - цвета цикламен. Мне было двенадцать, я не могла не влюбиться. Через костер я прыгала – не одна, конечно, - но помню, что не с ним. А потом, у бабушки в деревне вспоминала его улыбку – и не могла вспомнить глаза. Точнее, глаза тоже были на общей картинке, но я не могла их вспомнить отдельно - от улыбки, от мига, когда лицо его приходило в движение и внезапно – каждый раз неожиданно – вспыхивала, выпадала неслыханной удачей, как узор в волшебном калейдоскопе, улыбка. Конечно, он был старше (на два года – на целых две эпохи!) и, конечно, меня не замечал. Но почему-то пригласил танцевать на новогоднем вечере – была зима, я устала после репетиции танцевальной студии, обидевшись на усталость или не удававшуюся прическу, в сердцах смяла свое карнавальное бальное платье (шила его больше месяца), и пошла на вечеринку в джинсах и свитере. Все девчонки были в ярких кринолинах, оборках и декольте. Он бы самым-самым. Он не отходил от меня в тот вечер, а я впервые в жизни танцевала «по-взрослому», близко-близко. Я думала потом, что он поступил в иняз, и решила, во что бы то ни стало, выучить языки, много языков. А он, оказывается, пошел в медицинский. Чтобы вылечить малолетнего племянника Женьку от ангины. Очень его любит и сейчас.

Неподалеку от нас, в траве топчется утка и ее подросший выводок. Место чем-то не угодило – перебираются по другую сторону наших пожитков. Утка-мама по воде, а детвора – гуськом, по бугоркам моих ортопедических сандалий и по вышитой куртке-кимоно. Не самой дешевой, между прочим. Мысленно хвалю дизайнера за точно пойманный образ орхидей – кажется, утята приняли вышитые цветы за настоящие. Вдруг новое место семейству разонравилось – вся толпа возвращается той же дорожкой. А нет, просто что-то забыли – топают обратно. По куртке, по сандалиям, маршрут не изменился. Так рождаются тропинки.

Утром в понедельник я просыпаюсь за минуту до будильника. Шесть утра - сквозь занавески просвечивает розоватое, подернутое рассветом небо. Юлиану к семи в клинику, и по дороге он отвозит меня на подходящее для автостопа место на франкфуртской трассе. Пока едем, бросает испытующие взгляды, несколько раз переспрашивает, не повернуть ли к вокзалу. Нет-нет, я снова решилась на автостоп.

Мы едем через реку по величественному технократическому мосту. Дальняя опора моста взмывает в небо стальным мечом, от которого к пролетам тянутся тонкие стрелы тросов-растяжек. Тот же самый геометрический рисунок повторяют мощные лучи солнца, пробившиеся сквозь тяжелое (но дырявое?) облако. И в довершение картины, на этом жемчужно-имперском фоне уверенно и могуче парят хищники (соколы? ястребы?). Па-па-па-пам!

Уезжаю из Хайдельберга – тонкая, звонкая и с легким сердцем. Одну часть его оставляю там, где хорошо.

Дальнобойщица

Разговаривали до полуночи, разговаривали после полуночи, пили чай, пили белое итальянское вино – ведь жалко расставаться, не успев поделиться всем. Спать ложились поздно – как можно спать, пока не все сказали?

Забравшись в кабину фуры, я понимаю, что меня до невозможности клонит в сон. Провожаю мутным взглядом знакомый красный «форд» – припарковавшись метрах в двадцати от места скопления дальнобойщиков, Юлиан хотел проследить, как я договариваюсь с водителем и, на всякий случай, запомнить номер и основные приметы уносящего меня транспортного средства. “Werner Logistics” – обоими боками кричат два длиннющих красных прицепа. Колеса мне по плечи; водитель-турок следует в направлении Франкфурта-на-Майне. Что перевозит? Да, всякое – целый список, по несколько палетт; придется заехать на три или четыре склада в окрестностях Франкфурта.

Заметив мое непрекращающееся зевание, Фаред предлагает прилечь; оказывается, в задней части кабины имеется аж два спальных места – для водителя и для сменщика – похоже на половинку купе в спальном вагоне. Забираюсь на нижнюю полку без лишних разговоров и скромничанья. Растянулась, голову на подушку уронила – то, что доктор прописал; обзор отличный, панорамный – полка находится на высоте спинки сиденья, видно и дорогу, и небо, и окрестности. Впрочем, сознание мое недолго наслаждается ландшафтом – минут через десять я проваливаюсь в хороший, крепкий сон.

Спала часа четыре. Фаред, наверное, совсем отчаялся заполучить в моем лице приятного собеседника. Разбудил меня нахал солнечный луч – пощекотал кончик носа, потопал пяткой по щеке, заглянул под веки. Лежу какое-то время, не размыкая ресниц: нежусь, вытягиваю носки, устраиваю ленивую перекличку отдохнувшим мышцам. Нащупываю мобильный, позиционирую его напротив носа и открываю глаза. Десять утра, однако. Почти четыре часа едем – надо же! Водитель заметил, что я не сплю, обрадовался, как старой знакомой, вопросы начал задавать – про самочувствие, настроение и все в таком духе. Произвожу на свет вереницу жизнеутверждающих ответов. Спрашиваю, как бы между прочим, где находимся, где уже были и куда планируем.

Новость, что прошло уже четыре часа, а я все верчусь вместе с гостеприимной фурой вокруг Франкфурта, приводит меня в такое волнение, что я просыпаюсь окончательно и перебираюсь на пассажирское сиденье. Впереди всего десять-двенадцать часов, в течение которых надо обязательно добраться до Берлина. Ночевать в дороге мне не хотелось бы. Позади меньше ста километров, преодолеть остается около пятисот. Такими темпами мне до темноты в Берлин не добраться!

Вообще-то Фаред обещал, что довезет меня до Ханау, это километров двадцать от Франкфурта-на-Майне по направлению к Берлину. Однако в самый разгар беседы ему позвонили по сотовому и сообщили, что в Ханау ехать не надо, зато придется навестить еще два склада в окрестностях Франкфурта и забрать какие-то грузы. Как ни удобно мне сидеть на мягком сидении на высоте двух метров от земли, я понимаю, что наступило время предпринимать активные действия.

«Фаред, ну, пора мне! Спасибо тебе большое! Как ты думаешь, где здесь вероятнее поймать попутку? Высадишь меня в подходящем месте?»

Наивная чукотская девочка! Кажется, подтверждается мое опасение, что выпутаться из доброжелательных турецких лап еще сложнее, чем в них попасть.

«Здесь неудобно, это дорога на склад, и я не смогу отвезти тебя на автобан прямо сейчас – я же на работе.»

«Надо же, работник, который должен передать нам палетты, только что ушел на обед. Придется подождать полчаса. А ты откуда, из Германии? Из Москвы?! А ты замужем? Почему обручальное кольцо не надела?»

«А чем ты занимаешься в Москве? Студентка? Рабо-отаешь!?»

«Хочешь бутерброд?»

Складской служащий, наконец, возвращается с обеда. Сгружаем две палетты, загружаем пять, подписываем документы.

«А я каждое лето на два месяца домой езжу, в Турцию. У меня там дом на море, как лето, собираемся всей семьей – жена, обе дочки… Дочки у меня красивые растут. На тебя похожи, когда спят. И родственники туда приезжают. Хочешь, тоже приезжай! Я туда в конце июля собираюсь.»

«Да ты только не обижайся, вот с рабочими поручениями разделаюсь и подброшу тебя в Ханау, мне несложно. Всего два склада осталось!»

«А хочешь, приезжай с мужем!»

«Ну не оставляй меня, пожалуйста! Вот, возьми из холодильника шипучку с малиновым соком. А хочешь бутерброд? Может, останешься? А в Турцию ко мне приедешь? Ну, удачи! Будь осторожна на дороге! Auf Wiedersehen!»

Фаред высаживает меня в аккурат там, где я показала – у конца дугообразного съезда с автобана. Мы нежно прощаемся – на расстоянии полутора метров друг от друга – и желаем друг другу много-много счастья. М-да, легковушки – это, я вам скажу, не автостоп, а баловство какое-то; экстрима ли, экзотики ради - попробуйте как-нибудь тормознуть фуру. Мало не покажется!

С этими мыслями я пересекаю серую полоску съезда и зеленую лужайку, отделяющие меня от дуги въезда на автомагистраль и разглядываю равномерно-непрерывный поток транспортных средств, которые движутся с сторону автобана. Больше никаких фур! Одной мне показалось достаточно, чтобы получить представление о том, насколько романтична профессия дальнобойщика. Склады, склады… Бессонные ночи за рулем, тонны кофеина, разбойники на больших и малых дорогах – к счастью обо всем этом знаю только понаслышке. «Нет прекрасней и мудрее средства от тревог, чем ночная песня шин…» - мурлыкал когда-то Визбор под тихие гитарные аккорды. Интересно, включал ли он сюда шуршание резины грузовых громадин? В любом случае, отныне я предпочту им «Персен». Хотя?… Стоп, по крайней мере, для первого раза достаточно, а, значит, сейчас пришел черед тормозить обыкновенные автомобили.

Серебристые «ауди»…

Жемчужно-серые «пассаты»…

Платиновые «альфы ромео»…

Хоть бы одна остановилась!

Не тут-то было.

Минут через пятнадцать я, наконец, понимаю, в чем ошибка: конечно же, на относительно крутой дуге в одну полосу никто останавливаться не будет хотя бы из соображений безопасности – для тех, кто еще метров за пятьдесят, этот поворот совершенно слепой. Да и движущиеся с минимальной дистанцией задние не поймут. Посему меняю дислокацию, ухожу с дуги на небольшое шоссе, которое в нее впадает. Голосую у перехода рядом со светофором. Останавливаются, интересуются, уезжают. Местные жители – векторы их движения длиной километров по десять, неинтересно.

И вот – наконец! Даже на фоне немецких авто, которые вылизаны и ухожены все до единой, этот BMW X5 смотрелся щеголем. Серебристый, искорка к искорке, порожки отполированы до благородного матового блеска, стекла перекатывают от края к краю радугу. Тонировка. Кенгурятник. Избыток ксенона и фонарей. Что-то в этом родное, до боли узнаваемый почерк. Ну, конечно! В многоязычной речи обилие русских слов (и приличных тоже). Приглашают садиться, обещают комфорт и полкоролевства (в смысле, полдороги до Берлина). Я тщательно просеиваю родную речь и широкие жесты через фильтр воспрявшего после утреннего автостопа благоразумия и – была не была, принимаю приглашение.

Оба «новые русские» оказываются армяне, нынче немецкие предприниматели из местной армянской диаспоры. Живут, похоже, не бедствуют, дети и семьи при них, рабочая неделя ненормированная. Толстенький и лысенький за рулем, длинный, тонкий и особо носатый – за штурмана. Толстенький успевает еще и болтать. Жена (чья – не поняла) сидит на заднем сидении, то есть рядом со мной. Молчаливая. Или просто дисциплинированная?

У этих двоих тоже дела – неподалеку от Ханау (хорошо: хотя бы направление нужное; может, ветер удачи, наконец, задует в мою сторону?). По автобану едем минут десять, не больше, затем пикируем в один из съездов-завитков и продолжаем путь по пустынной проселочной дороге. Вокруг ничего примечательного или приметного – трава, пологие холмы, ни домика, ни автозаправки, ни души. Жалуюсь – скучненьким таким, асексуальным голоском, – что, дескать, день в самом разгаре, что в Берлин надо до темноты, что в этой земле еще меньше водителей, чем в Баварии (хотя куда уж меньше?), желают связываться с халявщиками на дороге.

«Это ты дорогу неправильную выбрала! Да в Баварии, там одни самодовольные бюргеры (более эмоциональные определения воспроизводить не буду, дабы не эскалировать междуземельную рознь; тогда я упустила из виду, что Франкфурт-на-Майне находится в каких-то тридцати километрах от границы с Баварией; более того во время этого диалога мы уже двигались по территории этой самой большой и самой состоятельной земли в Германии)! Да как ты можешь сравнивать нас с Баварией! В Гессене люди намного человечнее!»

Вот это да! Вот это я понимаю – патриотизм! Впрочем, сие выступление мне показалось вполне характерным для закавказских братьев – ведь армяне, как и грузины, как и азербайджанцы – большие мастера поспорить на предмет того, чьи персики слаще, чьи женщины краше, чья трава зеленее… С пеной у рта, с искренней убежденностью, что у соседа виноград нехорош, женщины никуда не годятся, трава, так вообще, не растет. В лице двух армянских эмигрантов Гессен получил гораздо более ярых приверженцев, чем его собственные жители. Позже, в Берлине я специально пыталась спровоцировать знакомого немца, родом из Франкфурта-на-Майне, на критику соседних земель – ничего не вышло: сплошная рассудительность, взвешенность, гуманизм и «все зависит от человека».

«Ты что, нам не веришь?» - что вы, верю, с первого взгляда верю и во все сразу! Я еще не знала, каким образом новоиспеченные гессенцы собираются доказать свое превосходство перед баварцами, но чуяла, что они всерьез собираются не ударить лицом в грязь.

«Мы тебя отвезем!» - что-о? До Берлина четыреста километров, а то и все четыреста пятьдесят! И столько же обратно… Стоп, а если они не собираются обратно? В смысле: а что, если обратно они собираются не сразу? Да в таком расчудесном настроении! Что я буду там с ними делать? Что скажет Ульрике? А что если скрыться от них прямо в Берлине? Сбежать! А вдруг найдут?

«Только прежде надо заехать в одно место,» - небрежно бросает толстенький. Пустынный пейзаж плюс нуворишский антураж плюс армянский кураж – мысленно я съеживаюсь в незаметный комочек, которому бы только щелку найти и укатиться с глаз долой. Из-за очередного холма выныривает нечто антропогенное – глухой забор, огородивший немаленький такой шмат земли. У ворот мы останавливаемся, мужчины скрываются в калитке, через десять минут выходят, садятся в машину и – поехали!

Вот мы опять на автобане, а вот и указатели на Ханау.

«Мы тебя отвезем… до Вюрцбурга!» - простите, дорогие, но к чему мне сдался ваш Вюрцбург?

«Ты же путешествуешь! Мы покажем тебе Вюрцбург! Ты увидишь Майн! Ты же там никогда не была? И ты не видела Майн? Мы пойдем в лучшую дискотеку Вюрцбурга» - ну верно, не была я в Вюрцбурге; но я и не планировала! Дискотека… уточняю, что ли это дневная дискотека? А в уме прикидываю - это бы означало, что в Вюрцбурге придется ночевать, а Ульрике ждет меня сегодня; и завтрашний день пришлось бы опять посвятить дорожной романтике; а я ею, как бы сказать понятнее, сыта по горло!

«Не хочешь в Вюрцбург?» - гостеприимные, едва раскуражившиеся, новоармянские явно разочарованы. Они же от всего сердца…

«Но ты же не можешь уехать, не увидев Майн!»

«Мы едем в Ашаффенбург!» - а это близко? А что потом? Я надеюсь, Вы высадите меня около агентства по сдаче автомобилей в аренду? Хорошо, тогда едем!

Перескакиванье из крайней левой в крайнюю правую, несколько радостных виражей, разгон, торможение, торможение, разгон, поворот, остановка! Земную твердь в Ашаффенбурге я нащупывала, еле сдерживая тошноту.

«Смотри, Майн!» - покорно делаю десять слабых шагов вслед за тонким и носатым.

«Фотографируй!» - астеническими руками достаю фотоаппарат. Майн разлегся метрах в тридцати вниз по склону, меж десятка зеленых островков – похоже на пойму, наверное, река здесь поворачивает.

«Спускаемся вниз!» - тут уж я воспротивилась, типа, такую великую реку надо сверху обозревать, разве снизу охватить ее мощь? С таким аргументом Араик не мог не согласиться. Мы вернулись на стоянку.

«Гляди, какой собор!» - не дожидаясь дальнейших указаний, я делаю пять шагов в направлении старинной постройки, вынимаю фотоаппарат, демонстративно выбираю кадр и делаю снимок. Миссия выполнена! Разворачиваю лицо в благодарную улыбку, расплескиваю довольные «спасибо!» и «ну, теперь к вокзалу!» К вокзалу – я сочла, что на вокзале удобнее всего разузнать, где можно взять автомобиль в аренду. Садимся в джип, лихо разворачиваемся, сто метров и – вот она, станция. Сгребаю вещи, слегка задеваю молчаливую армянскую даму (так ни слова и не проронила за всю дорогу и за весь наш разговор). Сползаю вместе со своими пожитками на землю, еще не веря до конца в свое освобождение, улыбаюсь, благодарю каждого по очереди, как вдруг:

«Тебе надо покушать!» - восклицает толстенький, - «Пошли в МакДональдс!»

Стоит ли говорить, что, несмотря на давно обиженный вниманием желудок, ни в какой МакДональдс я не пошла. Да и машину в аренду брать не стала – хотя честно дважды обошла вокзал в поисках рекомендованного автомотопроката. А постояла минут двадцать в цивилизованной немецкой очереди, спросила, как мне быстрее и удобнее попасть в Берлин, приобрела дорогущий билет с пересадкой на Intercity – и в компании с огромным, безмолвным, абсолютно предсказуемым бутербродом благополучно добралась до столицы всея Германии.

(продолжение следует)

Примечания

(1) Georgia (англ.) - Грузия

(2) Глоссарий информационного общества.– Институт развития информационного общества. http://www.iis.ru

(3) здесь: водитель, перевозящий автостопом (trampen – ездить автостопом (нем.))

(4) Каждый клиент может получить машину, покрашенную в тот цвет, который ему нравится, при условии, что этот цвет – черный. (англ.)

(5) Большое спасибо! (нем.)

(6) Пока! (нем.)

(7) «Библейские путешествия» (нем.) – туристическое агентство в Германии

(8) Ich hab’ mein Herz in Heidelberg verloren (слова из немецкой студенческой песни)

(9) Свобода + Солнечный свет = Счастье (нем.)


<<<Другие произведения автора
(4)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2017