Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 218
529/259
 
 

   
 
 
 
Смаглий Надежда

Своя правда
Произведение опубликовано в 50 выпуске "Точка ZRения"

Весь день лил дождь. К вечеру облака уползли за горизонт, и лучи закатного солнца осветили верхушки деревьев и крыши заброшенной деревеньки. Словно кровью залили. И она, вместе с капельками дождя, растекалась по стенам старых построек, по траве… Казалось, что открылись раны, нанесенные матушке-земле в бесконечные войны, что громыхали здесь когда-то.
Давно это было. Выросло новое поколение, которое только по книжкам узнавало, что происходило в их родной деревне. Да ещё по рассказам стариков. Но их год от года становилось всё меньше.
Цивилизация семимильными шагами двигалась вперёд, обходя небольшое поселение, и жители стали потихоньку разъезжаться. Молодёжь подалась в город: кто учиться, кто работать. Старики – поближе к детям и внукам. Опустела деревенька. Страшно смотреть на заколоченные крест-накрест окна и двери, разваливающиеся некогда крепкие постройки, да заросшие бурьяном дворы. И только в двух небольших, сгорбившихся от старости, как и их хозяева, домишках по-прежнему теплилась жизнь…

Плохо Семёну... Ох, как плохо: тело трясётся, словно студень; в голове мысли ворочаются - глыбы каменные; руки-ноги ледяные. Так и хочется свернуться калачиком - согреться. Или, как в детстве, юркнуть под бочок к матушке родимой - прижаться, впитывать в себя её тепло, да слушать сказку певучую о странах далёких. Или ещё позже - к Ганке-красавице, что под венец с ним пошла. Ох, и горяча была в молодости...
Давно сырой землицей засыпана и матушка, и Ганка, а он зажился. Сколько годков по паспорту и не вспомнить, а всё не идёт смерть. Наказала, видимо, за молодость буйную да бесшабашную. Лежит Семён в хате нетопленной, да неприбранной, и некому будет глаза прикрыть, когда Косая придёт. Деток бог в своё время не дал.
«Эх, Ганка, Ганка... Всю жизнь рядом была, хлеб-соль делили, рушником одним утирались годков этак...» - задумался Семён, - нет, не вспомнить сколько. А теперь один остался. Живёт-доживает, судьбинушку проклинает. Хотя нет, не один. Есть ещё Кирюха-косой. Словно навеки породнила их ненависть жгучая.
Ладными, да бравыми парнями были в молодости, только столкнула их лбами революция - искры летели из глаз. Раскидала по разные стороны, до сих пор мимо проходят, не здороваются. Вроде и делить уж нечего, но боль сидит в душе занозою.

Скрипнула дверь и промозглый холод застелился по грязным половицам, поднимаясь к кровати. Семён дрожащей рукой потянул на себя одеяло, стараясь сохранить остатки тепла. Смутный образ замаячил перед глазами.
«Никак Косая пожаловала...» – подслеповато щурясь, он попытался разглядеть непрошеную гостью.
- Лежи, лежи... – задребезжал рядом старческий голос.
- Т-ты кто? Смерть?
- Косую - бабу ждёшь? Ан, нет. То Кирюха-косой. Помучишься ишшо.
- Чего пришел?
- Дык, смотрю у тебя дым, который день, не идёт с трубы. Надоть, думаю, проведать дружка свово.
- Какой я тебе дружок? Косым-то из-за меня прозвали…
- Было дело. Прощенья мово за енто нет, и не будет. Может опосля смертушки сговоримси. Тьфу-тьфу!
Кирюха снял шапку, поёжился и потянул к кровати расшатанный стул, настраиваясь на долгую беседу.
- Токмо не за тем я пришел. Ты вот уходить сподобился, хоть таперича скажи - чего в ентой власти тогда нашел-приметил, что за шашку схватился, да рубать своих деревенских начал? Аль жилось худо, да бедно?
- Знаешь сам... За идею... - засипел Семён, пытаясь продышаться.
- За идею гришь? Крепкого мужика скинуть с землицы отцами, да дедами завещанной?
- Земля... всем нужна… Никак крестьянину... без клочка...
- Ты мозги то напряги и вспомни! Наш барин-купец, твой родитель, обжорством не маялси, а ежели поисть любил, так свой хлебушек. Работу голытьбе давал и семьям их подспорье завсегда к праздникам. Аль забыл, Семён? А ты чем отблагодарил за то, что он тебя родил - в люди вывел? Раскулачил, да в Сибирь-матушку сослал?
Словно плетью по сердцу прошлись. Ощутимо. Заныла душа. Заметался старик от боли невыплаканной – прав ли?
- Не понять тебе... Кирюха… - выдохнул протяжно.
- А ты покумекай, да кажи!
- Неправильно всё было… Народ в бедности жил...
- Эт какой-такой народ? Ванька-гнусавый, что самогонку больше хлестать любил, чем поле пахать? Иль Матюха, что побирался по суседям, да детей одного за другим делал? Знамо, кто хотел работать, тот на ноги становился. А вы ему - под дых! И в Сибирь. Родитель то, богом данный, ночами не снится, ась?
- И-их, - заметался старик по кровати.
- Ты, Семён, не сигай! Ты кажи, знать мне надобно для уразумения свово. Я всю жисть думал: и когда в лагерях сидел за беляков, с которыми спутался по воле случая; и потом, когда возвернулся. Понять хочу, как енто родную кровь… а?
Рот у Семёна повело набок, руки-ноги скрутило судорогой. Он попытался вдохнуть, ставший вдруг тягучим, воздух... Не смог. Замер на полувдохе. Закрыл глаза, собираясь с силами - вырвать тело из холодного плена, да почувствовать хоть разок ещё живое тепло.
Кирюха покосился на икону, висевшую в углу, поёрзал на стуле, устраиваясь удобнее, и продолжил:
- Мабудь слышишь ишшо. Я тебе так кажу, Семён. Ежели бы на тебя Ганка не заглядывалась, я бы в беляки не подался, а так получается, ты мне со всех сторон жисть сломал. И девку мою забрал, и в лагерях из-за тебя сидел, и с глазом – ты уродство причинил!
- Я-я-я… - словно прошелестело…
- Ты,ты! Сам, небось, родителю благодарствуй, которого в Сибири сгноил, выучился. В люди вышел. В школе потом уму-разуму учил детей, а я по лагерям мыкался.
А ежели с другой стороны – так вроде тебе должон в пояс поклониться, что жив. С фрицами то ты воевал, а я, по причине уродства, в деревне осталси. Поле пахал, да сеял… с бабоньками! Тут ещё покумекать надобно, кому лучшее было, - хохотнул Кирюха.
- Жаль живой-здоровый возвернулся ты с войны, да снова жисть мне перепоганил. В ад теперича тебе прямая дорога! Вот проводить пришел, больше-то не кому!
Кирюха приосанился от собственной значимости, огладил редкую бородёнку и воровато осмотрелся по сторонам.
- Токмо, что ты при своей правильности в бедности проживаешь? Ты ответь, погодь помирать-то! Я почитай всю жисть ждал свово часа! Уж больно хотелось узнать, как от сытости да богатства папенькиного можно было отказаться, да к голодранцам краснопузым податься, ась? Ты мне кажи, неразумному, свою-то правду?
Он вглядывался в восковое лицо старика, пытаясь уловить признаки жизни. И не находил...
- Эхма, - вырвался вздох сожаления, что отошёл враг его тихо–мирно. Унёс с собой так и неразгаданное им...

Внезапно Семён слегка вздрогнул. Расслабил и вытянул, сведённые было судорогой, руки. Открыл глаза. Словно сквозь пелену увидел он сидящего рядом Кирюху–косого, а за его спиной Ганку – жену свою разлюбезную. Улыбнулась она, поправляя белоснежный платок на голове, помахала рукой - позвала к себе. И исчезла.
«Поживу ещё чуть» - словно прояснилось в голове Семёна, и враз пришли мысли. Ясные.
Кирюха с ужасом посмотрел на старика и сжался на стуле.
- Свят, свят. Ты эт… того… ты, Сёмушка, никак…
Семён заговорил слегка невнятно, но почти спокойно, изредка останавливаясь, чтобы перевести дыхание:
- Вот что я скажу тебе, Кирюха. Проводить пришел в последний путь - низкий за то поклон.
А что жизнь сломал – не обессудь. Погано ты жил. К белякам подался от поганой своей сути. По мне у человека душа - стержень должна быть. Словно посох, о который он по жизни опирается и прямо идет. А у тебя нет его. И не было никогда. Гадина ты. И ползаешь по земле. Я в гражданскую воевал на той стороне, которую душой почувствовал. А ты приспособился. Только не ожидал, что красные победу возьмут. Спохватился, да поздно…
Старик замолчал. Словно пытаясь убрать пелену с глаз и рассмотреть непрошеного гостя, он приподнял руку. Кирюха отшатнулся. Заметив лёгкое движение, Семён криво усмехнулся и продолжил:
- Правда моя нужна? Так слушай. С Ганкой мы любили друг друга. А тебе землица её батюшки надобна была. А что уродство я причинил? Так в душе твоей уродство хуже. Душа - она всегда наружу. Черная у тебя, потому и жизнь так прожил…
Старик с трудом вдохнул, ставший снова тягуче-ледяным, воздух.
- Родителя моего зря вспомнил. Прощения ему… не было. И не будет никогда. За матушку - бил её смертным боем. За сестёр, неразумных ещё, над которыми измывался. С младенческих... в земле сырой лежат. Что муку, да зерно давал бедным… то от жадности. Знал, голодные работать плохо будут. Выучил меня, да в люди вывел… Так его ученье полосами у меня по спине расписано. Ему помощник нужен был в черных его делах, потому и старался.
И Ганку мою не черни. Поле вы пахали. Только она меня ждала верно.
В ад, говоришь, мне теперь дорога?
Не радуйся... мы и там... с тобой... будем вместе… Ты… Кирю…
Сёмен натужено закашлялся, посинел и, переведя взгляд на икону, хотел перекреститься, но рука безвольно упала. Он завалился на бок и захрипел, потом несколько раз дёрнулся и затих…
Прошла минута. Две. Три. Старик не дышал. Кирюха чуть пошевелился – рассохшийся стул заскрипел. Он вздрогнул и испуганно вжал голову в плечи.

И долго ещё сидел, опираясь на сучковатую палку, и смотрел на коченеющее сморщенное тело, а видел перед собой молодого и бравого Семёна на коне, да с шашкой, занесённой над его головой. И себя – прижимающегося к земле от страха...
Потом встал, вытащил из кармана засаленной телогрейки две монетки и положил на глаза покойному.
- Все одно, боле не надобны денежки енти – реформа… Эхма…
А правда жизни у кажного своя, Сёмушка... И ломать её - супротив воли своей, надоть ли?

Снова наползли откуда-то тучи, и темнота сгустилась над деревушкой – ни луны, ни звёздочки на небе. Кирюха стоял на крыльце и казалось ему, что кто-то невидимый сжимает его тело - так ощутим был неподвижный воздух. И не было больше ни одной живой души на всём белом свете, которой он мог бы задать вопрос.
Старик надел шапку, оглянулся на подслеповатое окошко, в котором горел хоть и тусклый, но ровный свет, и шагнул в темноту…


<<<Другие произведения автора
(14)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2018