Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1772
529/260
 
 

   
 
 
 
Евсюков Александр

Ведьма
Произведение опубликовано в 113 выпуске "Точка ZRения"

Этим летом погорело всё. Никто из стариков не припоминал такого. Роса иссыхала до первого солнца. Пожухлая трава прижималась к земле. Комья глины под ногами рассеивались пылью. Кабачки лежали на грядках, как испечённые. Почерневшие помидоры неподвижно свисали с кустов.

Мы вглядывались в небо, и каждый молил о дожде. И казалось, он пришёл, когда прямо над деревней нависла огромная туча. С краю этой черноты просвечивала круглая прореха, будто кто-то разглядывал нас сверху. Всё затихло, ожидая.

А потом туча, не слушая причитаний, сорвалась вдруг с места и уплыла прочь. И пролилась за лесом.

Духота навалилась с новой силой. Нас коптили заживо. Мы исходили потом. Даже ругаться не могли. А, главное, никто не знал – на что подумать?..

***

…И вот вечером на Самогонном дворе брякнула щеколда. В помятой форме с расстёгнутым воротом ввалился Семён, участковый. Сел на лавку, отсчитал две купюры, прохрипел:

- Налей здесь.

Хозяйка двора Лариска вытаращилась изумлённо, но в дом тут же сбегала.

Семён сидел неподвижно, упершись ладонями в колени, и глядел на стакан, как на чугунную гирю. Затем рывком поднял, опрокинул.

- Всё. Бросил я её… - выговорил и весь обмяк, в землю уставился.

Лариска присела рядом. По плечу погладила. А у мужика, как у ребёнка, слёзы из глаз: «Помнишь?.. Ты – помнишь?»

…Она объявилась у нас в посёлке осенью. Дождик моросил. С собой у неё был узелок с вещами и в чистой ткани подмышкой ещё что-то – картина-не картина. В тряском кузове грузовика приехала. Так в кабину и не села.

Огляделась и подошла к первой открытой калитке. Сказала: я – Оксана, здесь прабабка моя жила. Что за прабабка? Промолчала, подождала. А что умеешь? Всё умею, говорит, что делать надо? И добавила: у вас поживу, всё одно комната пустует. Хозяйка баба Зина только руками всплеснула – язык будто к нёбу присох. Про лишнюю-то комнату одни соседи знали.

А Оксана эта в комнате расположилась, пол отскребла, картошки наварила и уже за всё бралась: урожай с огорода убрать и телят недоношенных выходить, воды принести и пирогов напечь. Будто забывалась в заботах, от боли отворачивалась. Ходила в ветхом и латаном, не поймёшь издалека: девка ли, бабка? И говорила мало, по делу всегда. А если делать вдруг нечего, то могла сесть и уставиться на стену. Час так просидеть. Или вечером уйти за околицу и глядеть в небо над лесом пока не стемнеет.

Так и прожила осень и всю долгую зиму.

А по весне Семён приехал, участковый – нашу деревню за ним закрепили. Он тогда видный был. Лариска – соседка бабы Зины – уже глаз на него положила и не упускала случая перемигнуться или в гости на чай позвать. Вылез он из «уазика» и зашагал по просёлку свидетеля опросить.

А Оксана как раз навстречу вышла. С колодезным ведром, в котором солнце играет, и не в рванье: в светлом платье и куртка на плечи накинута. Глянул Семён и к земле пристыл.

Поравнявшись, она улыбнулась – в первый раз, как приехала. Потом назвала себя внятно и дальше пошла. А из него пот вышибло, хоть и прохладно в апреле. У забора стал и давай все бумаги из папки перелистывать, а припомнить не может. Побежал тогда к телефону: «Зачем я здесь?.. Какого телка свели?..»

И зачастил Семён – каждый вечер к нам. Для профилактики. Удивлялись сперва – тихо всё вроде. Потом смекнули.

Ходил он кругами, и ко всем с вопросами. Два-три для отвода глаз, а потом про Оксану: кто, откуда? А мы толком и не знаем. Поди да расспроси, говорим, у тебя все полномочия.

Соглашался Семён, но никак не шёл. Вместо этого собрался у Лариски что-нибудь выведать. А уж она бы этой приезжей все кости добела перемыла.

Стоял он уже у её калитки, а тут из соседнего двора Оксана вышла. В другом платье, потемнее. Подошла:

- Ну, вот я.

- А я – с-Семён, участ…

- Пойдём. Там спросишь.

Ушли вместе за околицу. Поздно вернулись.

Говорят, недели не прошло, как в городе их расписали. Семён связи подключил и сразу всё устроилось.

«Будем здесь жить», - решила Оксана, и поселились они в крайнем доме. Семён его выкупил и стал всё обустраивать: баню, сараи, сеновал. С чего это место выбрала, непонятно. За домом пустырь пологий, от огорода – в одну сторону лес, в другую болото. Может, и не каждую ночь нечисть шляется, но жуть любого берёт.

Не один год прожили. Как жили, неизвестно. Но детей у них всё не было…

- Говорит: дыни посадим. А я ей – дура, у нас на севере какие дыни? Отродясь такого не росло. У меня вырастут, сказала. И пошла жара.

- Да?.. - доверительно кивнула Лариска.

- Да, - сидел он рядом весь выжатый. Не как все – от жары. А будто нутро отшибли: - Не могу я с ней. Ведьма она. И мать её была ведьма. И этот на стенке не брат ей. Авдеев. Северьян. Петрович. Я досье запросил. Был он бродягой, убило по дурости.

…Это его портрет привезла она с собой в чистой ткани. И с тех пор он, чёрно-белый, с острыми скулами и строгим взглядом, висел на стене. Возле иконы.

После того досье Семён вошёл домой с пистолетом в руке. При ней дёрнул с предохранителя. Приказал:

- Сними.

Она головой покачала: нет.

Тогда Семён ствол вскинул и расстрелял всю обойму. Щёлкнул раз вхолостую. Шагнул посмотреть – не попал ни разу. Спрятал в кобуру так, будто в любовном деле обмишулился. Взгляд отвёл:

- Ты ж все годы – не моя. Это я – как на привязи…

- Иди, - сказала тихо.

И пошёл он, как чумной. Мимо семи дворов прошёл и задохся, свернул к Лариске.

Осторожно привстала с лавки.

Всё сходилось. Вот откуда засуха! Из-за неё и огороды полегли, и скотина еле держится. Потому что ведьмачка она. У неё одной вызревали проклятые дыни и наливались янтарным цветом.

Никто не спал. Мигом собрались. Прихватили дубьё, вилы, ножи и пошли. Будто крепость брать. А в крепости – одна баба.

Дошагали враз, а с чего начать – не знаем. Стали все – переглядываемся. Где она? Свет не горит.

И тут сзади слышим: «Сёму моего не видали?»

- Видали, видали, - повернулась к ней Лариска. И зашлась: - У меня сидит. Что с мужиком сделала?.. Шалава подзаборная, упыриха подколодная. К кому ходила?..

- Посмотреть хочешь? - Оксана двигалась через толпу, как по безлюдному полю. - Пойдём, если не слаба в коленках.

- и-и… - Лариска завертела головой, ища поддержку.

- Я с ней пойду, - баба Зина вызвалась.

Калитка скрипнула, и они втроём вошли. Над головами, ухнув, пролетела огромная сова, и обе делегатки прижались друг к дружке.

В доме на стене у печи висели икона и большая старомодная фотография. Вокруг неё – несколько круглых дырок. А под столом те самые распроклятые дыни: отсвечивая жёлтым, они чуть покачивались от шагов.

- С прабабки это началось. У неё первой дар проявился. И дальше. У матери много денег скопилось. Бумажные, облигации, даже царские монеты. Знали про её силу и, кому припекало, всё ей несли. Куда девать, уже не знала. А я у неё одна. Очень она хотела, чтобы её дела продолжила: «Скоро будут времена такие, все дороги нам откроются. Не по глухим углам тогда будем – на самом виду». А мне – не надо этого. Я с любимым жить хотела. И чтобы дом у речки на самом берегу.

Его звали по-чудному – Северьян. Приплыл и задержался возле нас, коровник строил. Спал прямо в лодке под брезентом. Мне и самой непонятно было, чем взял. Другие парни, самые видные, за мной гуртом ходили. А он – не ходил. Не торопился никуда. Но взглядом душу выворачивал. И руки его загрубевшие, такие были ласковые.

«Не для этой босоты тебя рожала», отрезала мать. И я, решаясь, спросила его:

- А я смогу? Мать отпустит?..

Вгляделся он мне в глаза и серьёзно ответил:

- Ни за что не отпустит. Ты сможешь. Сама.

Ночью дождалась, пока мать уснёт, тихо собралась и выскользнула. Северьян уже ждал. Оттолкнулся веслом, и – поплыли.

Река всё ширилась. Ясное небо отражалось в воде. Сидела я, прижавшись к его груди, и не верила своему счастью.

- Отпустила? Да, Севушка? - шепчу. Не ответил, только в глазах его отразилось что-то тёмное, а из-за спины взрывом прокатился гром.

- На нос, - скомандовал он и налёг на вёсла.

Пересела и навсегда запомнила, как молния вошла в воду. Всполох электрический – такое же свечение, когда горит спирт из бочки. И выжженную – прежде, чем волны сомкнулись, – воронку в воде.

…Их лодка неслась к берегу.

- Налегай. Омут обходи, - сорванным голосом, как заклинание, шептала.

После второго – близкого – удара Северьян вдруг побледнел и замер, вёсла едва держал:

- Не выберемся…

И, откинув налипшую прядь, вскочила – перехватить, грести самой, выплыть. Тут и полыхнуло третий раз, в самое днище. Оранжевая дуга, поднялась по голой ноге к животу и чуть не достала до сердца. Когда дуга сошла вниз, Оксана без сил повалилась на дно лодки…

Северьяна ей не показали – схоронили у холма. Сказали: лучше не видеть. Выпросила одну эту фотографию. Из больницы она – совсем слабая – сразу поплелась к нему. Рыдала в голос, а потом долго лежала у могилы; но земля не взяла.

И ходила, себя не помня. Пока не добралась до прабабкиной родины. И осталась.

Баба Зина ошарашенно закачала головой.

- Врёшь ты… - начала Лариса, но осеклась. Непривычный звук донёсся из-за окна.

Что-то жуткое бродило совсем рядом. Бродило и жадно принюхивалось. Волк?.. Кабан?..

Свет в комнате моргнул и погас.

Круглая чёрная голова приплюснулась к самому стеклу.

- Аспид! – отшатнулась старуха. Ларискино лицо побелело в темноте. Но Оксана напряжённым, как сквозь водопад, голосом зашептала что-то у них за спиной, и морда сгинула от окна. Только хохочущий визг донёсся издалека.

Переведя дух, Оксана указала на дыню:

- Дам, самую лучшую. Только все вместе съешьте.

Обе охнули, когда приподняли. Но понесли. За забором их обступила толпа.

- Пошли отсюда. Потом расскажем.

- А как же? - и звякнули вилы.

- Всяк свят, пока черти спят, - урезонила баба Зина.

Нести дыню передали мужикам. Собрав дубьё, мы все развернулись. Двинули, не понимая и спотыкаясь, сквозь непроглядную духоту.

Дошли до единственного горевшего в ночи фонаря. Постелив клеёнку на старый чурбан, дыню опасливо разрезали. Поделили на множество кусочков. Баба Зина, перекрестившись, положила ломтик в морщинистый рот. Поглядев на неё – и остальные. Мякоть растекалась на языке и таяла, как лёд на солнцепёке.

Тогда, запинаясь, Лариска выложила всё, что видела и узнала сегодня в доме на краю. Баба Зина несколько раз её поправляла. Тесно сбившись, все слушали.

Потом разошлись по домам, качая головами. Днём всё увидится по-другому.

***

Но среди ночи, в самый глухой час, загрохотал гром и влупило по крышам.

Повыскакивали в чём были, и вода по нам катится, смывает всё. Босые мы, мокрые, волосы поприлипали – будто только родились и слова первые говорим: «- Ты, Егор? - Ты, Ванёк?» - Не узнаём друг друга. - «Тонька твоя? - И Лариса! Как Семён там?» А когда проорут в ответ – узнаём; заново.

И под грозовой вспышкой видели, как шёл Семён обратно в дом. Опираясь на жену, медленно переступал среди пузырившихся луж, будто брёл по глубокой воде.

Дождь лил трое суток. И когда стали думать уже, что затопит нас, – вдруг перестал.

А Сёму она выходила. Пять дней от койки его не отходила.

И снова шёл он по дороге – прямой и важный. Издалека видно, Оксанин муж.


<<<Другие произведения автора
 
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2021