Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 1682
529/260
 
 

   
 
 
 
Медведев Сергей

По пыльной дороге
Произведение опубликовано в 62 выпуске "Точка ZRения"

- Давай поешь.

Серёжа качнул головой, чуть приоткрыл веки. Сквозь муть белый силуэт в колпаке. Медсестра.

Вот наклонилась, обдала запахом, - глаза пронзительные как у галки, а чуть наискосок раковинка ушка с затейливыми извилинами, как долька грецкого ореха в половинке скорлупы.
- Не будешь есть - не встанешь. Ешь, потом дам тебе хорошую таблетку, а? Ну давай, давай.

На язык скользнуло тёплое, протекло по пищеводу, спустилось в желудок. - Ты главное ешь и спи. Сон лечит. Теперь таблетку водичкой запьём. Вот так. Будут тебе хорошие сны, обещаю. - И вышла из палаты

Вскоре начались сны.

- По пыльной дороге телега несётся, в ней два жандарма сидят, - зычно брала тётя Наташа и грохала кулаком по столу. Гости вздрагивали, от неожиданности роняли вилки. Бабушка незаметно протискивала под столом пальцы собранные в щепоть и впивалась в тощую тёти Наташину ляжку. Тётя Наташа ничего не ощущала, так как была «под наркозом». Её можно было щипать с вывертом, резать ножом и даже прижигать калёным железом.

- Хочешь петь пой тихо. - Бабушка ограничивалась едкими щипками и фальшиво улыбалась. Гости тоже улыбались, вежливо принимая это за шутку.

- Не гаукай, - тётя Наташа принималась клонится набок и опасно нависала над полом, но бабушка видела щекой и в критический момент, не поворачивая головы, затаскивала её обратно.
Забегал во двор соседский мальчишка Валерик - сын интеллигентного пьяницы-фотографа - сам в драной кепке и вечно голодный. Свистел снаружи, звал Серёжу. Не дожидаясь когда приедут жандармы в телеге, Серёжа незаметно выскальзывал из-за стола.

- Когда уйдут? - Валерик беспокойно грыз ногти.

- Скоро. Сейчас тётя Наташа «Ривочку» допоёт и разойдутся.

Моя ты Рывочкааа…

Звон разбитой посуды, скрежет ножки передвигаемого стола. Серёжа просовывался в дверь. Двое мужчин затаскивали тётю Наташу в чулан как большую тряпичную куклу. Один обхватил ноги, другой подмышки, длинный подол платья обвис и волочился по полу как сдувшийся парашют.

- Стой, дальше не пройдёт, и так голова под полкой.

- А ноги?

- Пусть торчат, куда ж их…

Через полчаса Серёжа с Валериком запрыгивали через ноги в пустую комнату. Валерик хватал со стола все подряд, запихивал в рот - «нема дурных», - шумно жевал, давился окусками и подтирал сопли рукой.

Бабушкин дом стоял на горе последним, выше жил только Валерик.

Раз в месяц Валерикин папа занимал у бабушки до получки. Пока бабушка ходила в дом за деньгами, папа стоял во дворе, опустив руки в карманы старенького пиджака, и ласково, но как-то отвлечённо смотрел на Серёжу. Серёжа ковырял заусенец на скамейке и смотрел на Валерикиного папу, на его вычищенные до блеска разбитые башмаки. Получив три рубля, папа старомодно кланялся и неспешно уходил по лестнице. Каменные ступеньки ползли вверх, сквозь виноградную аллею с темно зелёными, почти чёрными, как бы обугленными по краям листьями, за которыми прятались тяжелые фиолетовые гроздья. В конце аллеи средь низкорослых кустов торчали колкие раздёрганные пучки добела выгоревшей под адским солнцем травы. Там он и сворачивал за кусты. А дальше был их с Валериком дом.

- Ба, - Серёжа разглядывал металлическую пряжку свои новеньких бледно голубых сандалий, - они что, бедные?

- Давай-ка протрём фикус, - прятала бабушка взгляд, и они шли в комнату, где в толстой кадке у окна упирался загнутой макушкой в потолок, как бы виновато кланяясь, широко раскинув ветви с восковым ладонями-листьями вечнозелёный Ficus indica. Откуда он взялся в домике на горе маленького крымского города с тёмно-зелёной бухтой и военными кораблями у причалов – неизвестно.

Раскинул фикус рукава.

Лёжа под белым потолком на высокой хирургической кровати, Серёжа подолгу спал, но изредка просыпался и тогда за широко раскатанным больничным окном наблюдались удивительные вещи. Так, например, совсем рядом с подоконником стояла разлапистая сосна, свободная, одинокая, с толстыми розово-чешуйчатыми развилками и тёмной, почти чёрной хвоей. Закрученные облачка ползли по однообразно голубому небу на разной высоте, но все в одну сторону, прилетали маленькие, словно игрушечные птицы, отряхивались, прыгали по веткам, но однажды прилетела крупная чёрная. Она свесила пугающе длинный клюв и уставилась Серёже прямо в глаза, пронзительно как медсестра. Серёжа подумал, что это и есть медсестра, ведь куда-то она исчезает время от времени. Значит там за дверью обращается в птицу. Серёжа захотел протянуть руку, взять её за крыло и поклясться, что будет есть эту безвкусную кашу, запивать жёлтой водой твёрдые серые таблетки, но птица-медсестра изогнула блестящие с воронёным отливом перья крыла и приложила их к клюву как к губам.

- Тссс… я всё знаю. Спи. - Оттолкнулась, хлопнула крыльями и скрылась за белой створкой окна.

Изредка тётя Наташа была почти трезвая и тогда Серёжа с Валериком приходили к ней в гости. Тётя Наташа заползала под кровать так глубоко, что видны были только склеротические ноги, затем выползала с бутылкой подозрительно тёмной жидкости, не разгибаясь, скусывала пробку, понюхав, резюмировала: - лак… - и тревожно поднимала свою курчавую голову. Затем вытряхивала мелочь из шкатулки.

- Рубель десять, рубель двадцать, рубель… Не хватает. - Шла занимать гривенник у соседей. Через двадцать минут уже разливался по гранёным стаканам восхитительный «Чёрный доктор», а может это был «Красный камень» - густая как кровь, искрящаяся солнцем крымская лоза. И заметьте - по «рубель тридцать». С ума сойти.

Но что-то совсем другое, какой-то неясный, затянутый в пелену образ мучил теперь Серёжино воображение. Не розовый винный пар, не мешавший, впрочем, видеть потемневшую Тёти Наташину фотографию в деревянной рамке на выбеленной стене, на которой она - белозубая красавица из вестерна, улыбалась, стоя в тужурке, перетянутой портупеей с маузером на боку, даже не пронзительные и вместе с тем, - как казалось тогда - небесно-музыкальные звуки патефона, и уж конечно не твёрдый ореховый коврик, на котором лежали Серёжа с Валериком под плавающим пятном лопастей вентилятора. Лежали и пускали дым из беломорин, едва зажатых ослабевшими детскими губами. Нет совсем не это.

Но что же тогда?

Серёжа спал и вздох за вздохом к нему мучительно медленно возвращалась жизнь. Он почти не видел как заходили в палату белые люди, склонялись и рассматривали его перебинтованную с проступающим красным пятном голову, как трогали кисти рук и щупали пульс, он видел другое.

Горбатый город.

Нет ничего ужаснее старых снов которые уже когда-то снились, но город и не снился никогда, он просто вспоминался и то, что раньше не было вполне сном, а скорее воспоминанием, теперь уже превратилось в подлинный сон, удивительный своим сходством с действительностью. Например, набережная города была совсем настоящая и вечерами превращалась как бы в главную улицу, по которой бегали дети, гуляли обнявшись влюбленные, и целые благовоспитанные семьи шли в полном составе в кино, или, может быть, в гости.

Как вдруг.

Вдалеке появилось ярко-голубое пятно, резкое, светящееся в закатном солнце, выросло и постепенно превратилось в стройное тело юной девушки, даже скорее - девочки с копной рыжих, каких-то огненных волос, грациозно едущей на сверхмодном дамском велосипеде с косо поставленной рамой, блестящими никелированными спицами и звоночком на изящно выгнутом руле. Девочка давила звоночек, но Серёжа замер как обворованный, и тогда девочка с визгом затормозила прямо у бледно голубых сандалий.

- Ты кто? - Серёжа разглядывал её прелестные, почти ещё детские глаза, скулы кое-где облупившиеся от солнца, тонкие пальцы с наполированными ноготками, что в соединении со вздёрнутым носиком говорило без слов о том, что Девочка ещё не достигла возраста Джульетты, но и ненавистный окрик «домой» уже не так часто раздаётся из форточки её окна.

- Нина из Геническа, - ответила девочка и кокетливо качнула велосипед из стороны в сторону. Боже мой, неужели так трудно было догадаться о том, что эта девочка в голубом как небо платьице с глазами ангела могла зваться как-то по-другому? Нет, не могла. Мало того, со всей очевидность можно было сказать, что её появление было предопределено. Серёжа вцепился в руль.

- Правда?

- Что правда?

- Ну что ты… Нина из Геническа?

Девочка откинула золотую копну и расхохоталась щедро, и звонко, даже как-то красиво, что лишний раз подтверждало мысль о том, что «смех есть самая верная проба души». Серёжа смотрел на нежный овал её подбородка, на искрящиеся молодостью зубы и мучительно искал слова. Слова шли впереди сознания и поражали своей бедностью.

- А у меня в сарае винтовка из немецкого окопа и ящик патронов…

- Ну и что?

- Пойдём завтра стрелять?

- Лучше купаться.

- Лучше стрелять.

- Ладно. Купаться и стрелять.

Серёжа выдохнул и они покатили велосипед со звоночком держась по обе стороны за руль, а пёстрая как Арлекин толпа идущих навстречу растекалась перед ними, не догадываясь, что мир вокруг них уже потерял своё «прежнее безмятежное спокойствие».

Той же ночью Серёжа догадался, что смертельно влюблён в Нину из Геническа, в голубого ангела, в златовласку. Да. Именно так. В златовласку.

- Ба, а мы завтра идём на дальний пляж с ночёвкой.

- Ещё чего выдумай.

- Ну Ба…

- С кем идёте?

- Я, Валерик и Нина из Геническа.

- Какая ещё Нина?

- Ну, из Геническа же!

- Девки налипают как грязь на подошвы, - тихо проворчала бабушка и пошла мыть посуду.

- А вот и чистые, - нахмурился Серёжа, разглядывая сандалии, и засопел обиженно, как барсук в своей норе.

- Ладно. Поесть соберу. Картошка есть, яйца отварю. Смотри не раздави там помидору и чтобы потом сразу домой.

Серёжа посветлел, предвкушая завтрашний день, и звонко чмокнул бабушкины морщины возле самого уха. - Ещё Жука у соседей возьмём, пусть охраняет.

И опять люди в белом. На этот раз сквозь шёпот просочились обрывки фраз: слабая динамика… пальцы левой руки… ампутация…

Серёже показалось: чуть поодаль, обособленно стоит Длинный - Серёжин наставник, солдат отечества, снайпер одиночка, по сути профессиональный убийца с преступным лицом падшего ангела, выражающим ни с чем не сравнимую муку раскаяния. Стоит, глядя в окно, потирая простреленное лёгкое, думает об искалеченных Серёжиных пальцах. Загадочный как деревянный идол.

"Профиль красивого мертвеца".

Но весь этот зловещий шёпот, вся эта унылая картина, как-то не задевала, не трогала, потому, что:

Первый луч только что взошедшего мёртвого солнца уже прочертил горизонт и отбросил резкие тени в лощину между скал, по которой закручивалась каменистая тропинка, ведущая к перевалу. Чёрный как ночь Жук бежал впереди, Серёжа увлекал за руку златовласку, замыкал четвёрку Валерик с оружием на плече, завёрнутым в тёти Наташину шаль и авоськой припасов в руке. На перевале возвышалась каменная глыба, когда-то она треснула по диагонали и теперь напоминала сломанный зуб.

- Здесь, - сказал Серёжа и развернул шаль. Дослал патрон и прицелился. Пойманное эхо заметалось в валунах, камень у дальних кустов разметало в пыль, рыжее облачко медленно оседало на траву. - Теперь ты, и протянул оружие златовласке. С усилием она вздёрнула на живот воронёный ствол.

- А мушка где?

- Нет мушки, срезало в боях. Бери чуть ниже, вон в тот камень.

Жук прижал уши, Валерик открыл рот. Грохот распорол кусты, из травы вынырнула змея и как ошалелая метнулась обратно.

- Здорово! - восхищённо крикнула оглушённая златовласка, и, наверное, это стало самым ярким впечатлением её жизни. Интересно, мог ли знать Длинный, что Серёжа полюбил боевое оружие уже в двенадцать лет? Не мог и не знал. Но догадывался несомненно.

Двинулись мимо громадных кубических камней полуразрушенной крепости, заросшей кустами одуряюще-душистой седой полыни. Где-то далеко внизу светилась жёлтая полоска пляжа на кромке синего моря. Окутанный дымкой, у горизонта вдыхал лёгкий утренний бриз, стоящий на якоре сторожевик с зачехленными стволами. Безмолвный не спящий.

На пляже Валерик сразу же полез в воду. Серёжа натаскал обломков, выброшенных прибоем, развёл костёр. Так они сидели на одном камне со златовлаской, окутанные жёлто опаловым дымом и молчали. О чём думают люди когда молчат? Серёжа не знал что делать и от того было странно и тягостно. «Но как узко, как тесно под ребром»...

Птица вновь обратилась в медсестру и прошелестела мимо кровати к окну. Открыла форточку, стряхнула градусник. Кто-то, сбоку чуть слышно сказал: «Как проснётся, будем готовить».

Готовить… к чему? Разве можно приготовиться к тому, о чём не знаешь? Вот она сидит совсем рядом и кажется, что камень под ними раскалён как само солнце. Ничего не соображая, Серёжа вдруг независимо от себя самого обнял златовласку, она повернулась, приоткрыла жаркие губы, словно прося напиться, а он сначала робко, но всё смелее стал её целовать и наконец, бешено, до боли в губах, до дрожи, до изнеможения. И целовал, целовал…

Ах, моя незабвенная златовласка!

Холодно. Форточку открыли. Кровать какая-то другая, в руку спускается трубочка, капает что-то, опять люди в белом и зачем их так много? Мешают тут снам, в которых губы… губы… «Видно, даром не проходит шевеленье этих губ»!? Нет, не то. Образ - не образ… мысль! Вот щёлкнуло в голове и в тот же миг сложилась ассоциативная связь, даже и не связь вовсе, а ясное, неслыханной простоты понимание того, что все эти желания, вся эта в прошлом возня вокруг юбок, было ни что иное, как тщетные поиски навсегда утраченной первой любви, попытки как-то ее воскресить, найти замену. Вот тот ускользающий образ, или даже мысль, опрокинувшая сознание и оказавшаяся столь беспросветно проста.

Серёжа вздохнул, ощутив долгожданную, освобождающую усталость.

Стало грустно и хорошо. Так хорошо, что даже не заметил, как стоят у стены и машут ему рукой прозрачные Валерик в кепке и тётя Наташа в своей тужурке с маузером на боку, как колотит хвостом мерцающий, но тоже прозрачный и одновременно чёрный как дьявол, как сама ночь Жук, потому, что давно уже плывёт по однообразному нескончаемому коридору вместе с кроватью, с бутылочкой, туда, где разложены на столике блестящие металлические инструменты и где уже включили ослепительной яркости круглые прожектора.


<<<Другие произведения автора
(5)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2019