Главная страница сайта "Точка ZRения" Поиск на сайте "Точка ZRения" Комментарии на сайте "Точка ZRения" Лента новостей RSS на сайте "Точка ZRения"
 
 
 
 
 
по алфавиту 
по городам 
по странам 
галерея 
Анонсы 
Уланова Наталья
Молчун
Не имеешь права!
 

 
Рассылка журнала современной литературы "Точка ZRения"



Здесь Вы можете
подписаться на рассылку
журнала "Точка ZRения"
На сегодняшний день
количество подписчиков : 192
528/257
 
 

   
 
 
 
Чередник Андрей

Deus lo voult
Произведение опубликовано в 122 выпуске "Точка ZRения"

Аннотация: Deus lo voult! – Так хочет Бог! Под этот клич в 1095г, Папа Урбан II на соборе в церкви Клермона призвал рыцарей совершить первый крестовый поход.

***

Подбирался апрель. Медленно, через вялые, почерневшие сугробы, еще голые кусты и ветки, напоминая о себе громкими каплями и журчащим пением зябликов.

Неужели не могли потерпеть с песнями? Ведь еще только шесть утра! Сонно потянувшись, она повернулась к нему, провела пальцем по его губам. Потом коснулась своего тела...

Пробежала дрожь. Пальцы и мысли приятно возбуждали. Но почему–то только они. Стоило выйти на улицу и глянуть на этих слюнявых, нечесаных парней, как весь трепет разом исчезал. А вместо этого – страх и недоумение. Неужели эти, вызывающие брезгливость, волосатые гориллы предназначены для того, чтобы удовлетворить ее? Почему природа не создала мужчину таким, чтобы немедленно внушить к себе любовь и страсть?

– Почему только ты способен это сделать? Вот как сейчас... сожми меня... вот так...

Пальцы сжимали грудь, пока сладкое ощущение не стало невыносимым.

– А сейчас... нет, не отпускай, другой рукой коснись там... – рука скользнула вниз, где уже полыхал огонь.

– Теперь будь моим. Полностью! Весь! – Она задрожала, изогнулась и застыла, охваченная спазмом, парализовавшим все чувства, кроме одного...

А потом остывала, изнеможенная и счастливая.

А он все смотрит. Задумчиво и нежно. И чем больше она влюбляется в него, тем более портрет, лежащий рядом на подушке, обретает плоть и становится осязаемым. Она трогает его шрам, волосы, руки, избегая только глаз. Они настолько пронзительные и живые, что, кажется, дотронешься – и он заморгает. "Откуда у тебя шрам, мой ласковый ребенок? Почему молчишь? Тебе не больно? Как твое имя?"

Но под картиной лишь подпись художника и адрес – "Собор Св. Исидора".

***

К апрелю город Леон уже вполне оправился после зимы. И по утрам его улицы и рыночная площадь оглашались криком сорок, которые первыми возвещали о начале очередного теплого апрельского дня.

Альберт любил рынок. После однообразных занятий в монастырской школе и многочисленных дел по дому задание сходить на рынок, да еще рано утром, к тому же весной, было для него подарком. Сегодня ему поручено сделать покупки к приходу гостей, но он не спешил. Хотелось праздно постоять, подставившись солнышку, и понаблюдать, как разгружают телеги и медленно раскладывают на прилавках товар.

Рынок оживлялся. Земные заботы уступали натиску весны, и в голове кружилось совсем другое...

– Юноша, подойди поближе. Какой славный сеньорчик. Смутился? Подойди, не съем, ну, может быть, кусочек отхвачу, – полная торговка захохотала. Стоящие рядом подхватили.

– Откуси–ка лучше от меня чего–нибудь, не смущай благородного сеньора. Он и так пунцовый весь.

– Поди прочь, – она шутливо ударила по руке грузного возницу с красным лицом, который обхватил ее ниже талии. – Убери свои руки. Они грубые, мозолистые. Вот у сеньора, пожалуй, понежнее будут. Подойди поближе, мой славный рыцарь, мой кабальеро. Защити меня от этого чумазого мавра.

Она смешно вытянула губы, как бы для поцелуя, а потом, громко засмеявшись, вскинула руку и защелкала пальцами. Другой рукой подобрала юбку и, крутя бедрами, двинулась на Альберта, исполняя что–то замысловатое – то ли фламенко, то ли танец живота.

Альберт в ужасе застыл, не в силах отвести от нее глаз. Он еще раньше приметил торговку и часто украдкой посматривал на ее едва прикрытые формы. А тут и подглядывать не надо. Но именно от этого сделалось страшно и стыдно.

Раскрасневшийся от смущения Альберт наконец пришел в себя и, наспех купив овощей, быстро пошел прочь. А за его спиной уже начинался разгул весенних страстей со смехом, пряным запахом, толчеей, с лаем собак и сорочьей перебранкой.

Он вбежал в дом, все еще пылающий от стыда, закрылся в комнате и мысленно обратился к своей подружке. Как–то увидел на улице златокудрую девочку и засмотрелся на ее головку. Редкий цвет волос среди смуглых, пропеченных солнцем испанцев и мавров. А потом она заметила его взгляд, обмоталась платком и убежала. Он даже рассмотреть лицо не успел. С тех пор эта нарисованная воображением дама сердца сопровождала его повсюду. Даже псалмы и латынь они учили вдвоем.

Сейчас он чувствовал угрызения совести. Даме сердца изменять нельзя даже в мыслях. И никакая весна не служит оправданием.

Надо сходить к падре. Он просил позировать для картины. Там расслабится и в прохладе монастырских стен немного остынет. Падре снимет с него это греховное наваждение и настроит на серьезный лад. Сегодня еще масса дел. Начистить до блеска доспехи хозяина, расчесать лошадь и сделать некоторые другие приготовления. Будет солидная публика. Возможно, сам сеньор.

Не забыть поупражняться и на лютне. Он давно не брал ее в руки. Сегодня обязательно попросят исполнить "Скорбную Элегию" Овидия. Альберто выводил ее с особым старанием. Читал, напевал баском, а в самых чувственных местах переходил на фальцет. Ему нравилось озвучивать Овидия, а гости любили его слушать. Плоский, чуть заунывный звук струн и напевный речитатив, по общему мнению, удачно передавали любовное настроение поэтичных строчек.

Альберт подходил к монастырю. Каменный монолит с узкими, как щели, окнами казался мрачным. Но внутри было прохладно и надежно. Уютные своды с библейскими фресками и изящный алтарь, располагающий к размышлениям и сосредоточенности. А самая большая утеха – его любимый падре со смешно выбритой макушкой, которую тот беспрестанно гладит, прикрывая ее капюшоном лишь на время молитвы или когда не в духе. Впрочем, последнее было редкостью.

Пока он шел по длинной монастырской галерее, растрепанные мысли как–то сами собой разглаживались. Пора быть солиднее и не слоняться по рынку просто так. Он уже не паж, не мальчик на побегушках, а оруженосец. Еще один шаг к рыцарству, хотя до посвящения и до Ордена еще далеко. Но позади первые победы. Уже овладел луком – большим и малым. И за спиной первое испытание на умение обращаться с копьем. Охота на вепря. Правда, один раз Альберт промахнулся, и дикий кабан наскочил на него, поцарапав клыком щеку. Но, к счастью, пронесся мимо.

– Что такой разгоряченный, Альбертито. На–ка вот тебе, выпей воды с каплей монастырского вина. Остынь немного. Не иначе как весна на улице? Впрочем, она и к нам уже проникла. Знаешь, последние дни никакого внимания к Нему. Сплошной туман в голове. Но сейчас мы будем рисовать, и туман рассеется, правда, мой мальчик? – Фабиан не скрывал своей радости.

– Падре, каким станет мир в будущем?

– Что за вопросы в апреле и почему такое серьезное лицо? Ты думаешь, я знаю? Даже мне Бог не открывает эту тайну. Возможно, для того, чтобы мы смиренно ждали его воли и не пытались забежать вперед Создателя. Но если ты поинтересуешься, чего бы мне хотелось от Бога, я отвечу. – Он принял молитвенную позу, как бы готовясь обратиться к Богу с просьбой. Но глаза смеялись. – Ну? Спрашивай!

– Спрашиваю. – Веселость Фабиана окончательно развеяла неприятные мысли.

– Ну, так вот, – продолжил наставник. – Негоже мне об этом говорить, но тебе откроюсь. Потому что больше некому. Со здешними hermanos толковать бесполезно. Да и побаиваюсь я их. Так вот. Мне хотелось бы попросить Всевышнего не отнимать у вас времени, заставляя сидеть над непонятными текстами, заучивать псалмы с голоса, а потом еще и читать Псалтырь, постановления церковных соборов и прочую невеселую для детского ума материю. – Он оглянулся по сторонам и зашептал:

– И, между нами, никому не нужную. Но ты не думай, что это ересь. Вот, посмотри, что я отыскал у одного солидного богослова:

"Те, кто теперь обучается в монастырях, до того коснеют в глупости, что, довольствуясь звуками слов, не хотят иметь помышления об их понимании и наставляют не сердце свое, а язык... Что осел с лирой, что чтец с книгой..."

– Но давай не будем сегодня о Создателе. Видит Бог, – он смиренно сложил руки, – сейчас у нас другие заботы. Усаживайся поближе к окну... вот так. Дай–ка я тебя приглажу гребешком...

Некоторое время Фабиан возился с мольбертом, а потом вдруг рассмеялся, что–то вспомнив:

– А еще... ты не поверишь... но я давно мечтаю, чтобы колеса быстрее крутились. На нашей кляче полдня нужно, чтобы куда–нибудь добраться. Помнишь колесницы в Древнем Риме? Сегодня такую прыть разве что на арабском скакуне можно развить, а хотелось бы на колесах. Кстати, я тебе подборку про римлян сделал. Почитай. Там есть новые любопытные места. Я их пометил. Но давай я сначала тебя немного порисую, а потом пойду к обедне. А ты посиди и почитай.

Фабиан подбирал для Альберта книги, но не те, которыми изобиловала библиотека, а другие. Сам их не комментировал, но знал, что юноша будет увлеченно листать описание римских императоров и их оргий. Фабиану это нравилось и странно волновало.

Иногда он незаметно подходил к двери и наблюдал, как Альберт водит пальцем по строчкам. И в этот момент ему страстно хотелось прижать к себе большеглазого мальчишку и обрушить на него все невостребованные чувства отца, мужа, мужчины, которые кроются в каждом монахе. Даже в том, кто очень предан Богу.

Он и сейчас любовался юношей. А потом, словно испугавшись каких–то мыслей, вздрогнул и заспешил к обедне.

Нет, монастырь не остудил Альберта, а, пожалуй, еще добавил пара, как вода, попадая на раскаленный уголь. Так и шипит все внутри. А тут еще эти книги об оргиях. Почему здешние девушки такие пугливые? Как бы ему хотелось ходить с ней, держа за талию, – не грубо, как возница, обхвативший королеву торгового ряда, а по–другому. И чтобы она не боялась его и не пряталась в платок, как тогда, испугавшись его взгляда. Жалко, что не удалось разглядеть лицо. А что, если она тоже думает о нем и ищет к нему дорогу?

***

Она искала. Листала одно столетие за другим, пробираясь через сухую историю, через пафосные рыцарские романы туда, где он жил и ждал.

"Почему нельзя выбежать с тобой сейчас на наше апрельское солнышко, раскрутить тебя в парке на колесе обозрения, покатать по каналу на кораблике? Нет, лучше к тебе. В книгах пишут, что ваш девиз: "Красота – верховное и воздающее божество. А Доблесть – рабыня, послушная ее взгляду". А есть ли подобный девиз у нас? Кажется, нет..."

Ну, а коли так, лучше уж туда, в философский камень монастырских стен, в каменоломню улочек, в скрип телег и бесконечные молитвы. Даже если там и уныло, но зато честь, достоинство, самоотречение, преклонение перед добродетелью. А тепло и уют она добавит. На то она и женщина.

***

Близился вечер, и Альберт завершал последнее задание. Этому занятию он отдавался с удовольствием. Большую часть времени доспехи висели без дела. Хозяин надевал их редко. На турниры и по крупным праздникам. Говорили, что они побывали в походе. И, протирая сталь, Альберт пытался разглядеть на ней следы копья или стрелы. Когда–то и он наденет такую же кольчугу. И в ней прославит свою фамилию. Рыцарь, даже не из вельможного рода, может возвысить свой герб.

Он любил объяснять ей геральдику.

– Почему некоторые гербы после обручения не соединяются, а остается лишь один?

– Один – герб наследника. Он следует дальше по дереву. Если наследники оба, то вместе с ними соединяются и гербы. Вот видишь – эти сдвоенные. Одна половинка его, другая – ее. Оба Herederos.

– А где твой герб?

– Мой? Он малоизвестный, но я его прославлю. Слышишь? Прославлю обязательно!

***

– Элеонора, может быть, лучше на юг, на море?

– Мануэль, мы же договорились. Север Испании! История, замки, легенды! А к морю успеем еще. Море везде море.

Двадцать долгих лет она мечтала ступить на эту землю. И вот она в Испании. Впереди – поездки в Толедо, в Сеговию, потом на север, к останкам святого Иакова, а затем на тропу паломников, которые шли к могиле через Леон. Тот самый.

Она громко хвалила мосты, галереи, трогала римский акведук, восхищалась вычурным барокко, вздымающейся готикой. И шаг за шагом приближалась к заветному собору.

Да, он там. Чуть облокотился о подоконник и смотрит на нее. Живой, реальный. Родной. Масло художника почти вплотную приблизило его к ней.

"Милый мой мальчик. Прости, что не получилось раньше. Простишь? Боже мой, какой же ты близкий и большой. Я теперь вижу и люблю тебя всего! Как же я хочу..."

– Мадам, трогать запрещено.

– Да, конечно... – Она подошла к экскурсоводу. – Скажите, а что известно о нем... – замешкалась и добавила: – о художнике?

– Художник неизвестен. Но, что примечательно, то же самое лицо запечатлено в галерее музея в Толедо.

– Нам надо ехать

– Я уже давно не возражаю, как ты видишь, – покорно сказал муж.

***

"Желаю и клянусь служить по Уставу Рыцарей Христа и его рыцарству с Божьей помощью, во имя вечной жизни, и с этого дня мне не будет дозволено избавить жизнь свою от бремени Устава. И клятва моя о вступлении в Орден будет строго храниться. Я передаю этот документ в присутствии братьев и своей рукой кладу его к подножию алтаря, что воздвигнут в честь всемогущего Господа и благословенной Девы Марии и всех святых. Отныне я приношу обет послушания Господу и этому Дому и обет жить без имущества и хранить целомудрие согласно наставлениям папы, и строго придерживаться жизни братьев Дома Рыцарей Христа".

Он на коне, при полном параде. На плече белый суконный крест, перчатки из мелких металлических колец, кольчужные чулки, а за поясом обоюдоострый кинжал. Он старается сидеть в седле недвижно, удерживая нетерпеливую лошадь.

Сегодня поход. Не будет ни турниров, ни охоты, ни лютни с поэмами Овидия. А будет война. Серьезная и большая. Та, которая сорвет и растопчет зеленое знамя Пророка, распростершееся над порабощенными христианами.

– Еще немного... все.– Фабиан выпрямился. – Пусть карти–на высохнет. Таким и останешься. Храни тебя Бог, мой родной. Нет, не надо прощаться. Поезжай уже. Ну? Поезжай, наконец!!! – и еле слышно добавил:

– Deus lo voult.

Поспешно перекрестил его и отошел, спрятав лицо и руки в плащ. Так и стоял, строгий и неподвижный, как все монахи, пока юноша не скрылся из виду.

***

Элеонора уже в Толедо. И у картины.

"Это он! Глаза, шрам на щеке. Повзрослевший. Нет, такой же, как и прежде. Просто в доспехах, поэтому таким солидным кажется. Теперь уже рыцарь. Настоящий matamoros;;! Только глаза все равно мальчишеские. И робость какая–то. Опять я опоздала. Ты стоял и ждал. Сначала там, потом здесь. А у меня... у меня другая жизнь, не с тобой..."

– Не боишься, что я заревную? – раздался сзади голос мужа.

– Да чего ревновать, пап, посмотри на лицо, – подошел к портрету сын. – Он же – абсолютно твоя копия.

– Ну, тогда уж и твоя тоже, – засмеялся отец. – Да, Реми, некоторое семейное сходство усматривается. А вдруг это я в прошлой жизни? Леонора, как я тебе в латах? Да где ты витаешь, в самом деле?

Но она не слышала, а подошла к гиду, собралась с силой и выдохнула лишь одно слово:

– Когда?

– Вы имеете в виду дату картины? Портрет писали за день до сражения в местечке Саграхас, под Толедо, 23 октября 1086 года. Про художника, к сожалению, ничего не известно. Некий аббат Фабиан.

– Сражение? Какое?

– Увы, не самый удачный поход в истории Реконкисты. Король Альфонс VI повел войско к югу, где пытался разбить мавров. В бой были втянуты все силы испанцев, и арабам удалось с флангов проникнуть в испанский лагерь. Альфонс понял, что продолжать наступление не в силах и нащупал коридор для отхода. Но противник продолжал теснить отступающую армию. А открытая местность не позволяла закрепиться, чтобы занять оборону...

Бой был настолько долгим, что многие рыцари умирали от изнурения и падали под весом доспехов...

***

...Держаться на коне было все труднее. Лошадь хрипела и мотала головой, пытаясь сбросить с себя стальной козырек. Альберт задыхался в металлических кольцах. Рядом лошади спотыкались, падали, и с них летел на землю груз. Живой и мертвый. А он все бежал. И тут страшный удар. Альберт разжал руки и отпустил коня.

Тихо. И быстро темнеет. Дышать еще труднее, но жара ушла. Даже зябко стало. Только на шее тепло от пульсирующей струйки, вытекающей из–под смятых стрелой колец. Небо поплыло, и Альберт закрыл глаза.

***

– И чем закончился бой?

– Разбили всю армию. Зато потом...

Но Элеонора уже не слушала...

– Нора, ты куда?

– Подождите меня здесь. Я вернусь.

Она вышла наружу и села прямо на траву. Странно. Его давно уже нет, а она только сейчас почувствовала трагическую необратимость всего, что произошло с ним.

Как непонятно устроена земля! То отодвигает, то приближает события, а с ними – то радость, то горе...

– Леонора, да что с тобой, в самом деле? Ты плакала? Из–за портрета?

– Ты знаешь, Мануэль... я подумала, что не только любовь передается через пространство. Боль тоже...

– Боль?

– Мне так показалось... сначала было больно ему, а сейчас мне... Ты не обращай внимания. Расклеилась что–то. – Элеонора попыталась улыбнуться, потом взяла его под руку: – Пойдем обратно. Лучше посмотри, какая красота! И завтра будет так же красиво. И еще тысячу лет... и после нас, и после всех...

Над Леоном смеркалось. Собор Святого Исидора с окружающими башнями и каменными улицами медленно уплывал в темноту. Небо блекло. А вокруг, как ветки угасающего костра, все еще потрескивали неугомонные по весне сороки, продолжая делиться своими тайнами, в которых – ни покоя, ни времени...


<<<Другие произведения автора
(1)
 
   
     
     
   
 
  © "Точка ZRения", 2007-2017